от отца - луки натянуты, тетива дрожит, лица от напряжения стали пепельными.
- Нам следует поторопиться, - сказал Ханья. - Если зверь доберется до Орайби...
- Жители будут в безопасности, - сказал Чевейо. - Они же лишили себя возможности видеть. Их всех предупредили.
Виквайя кивнул и пристроился на шаг позади своего отца, пока старый охотник шел по следам, оставленным неописуемым существом, тонким песчаным дорожкам с вкраплениями черного и красного. Все, чего коснулся зверь, было высушено, вся влага и жизнь высосаны без остатка. Остались лишь ветки да порошкообразная пыль, когда-то это могли быть листья или мелкая пустынная живность. Щедрые дожди нынешнего сезона усеяли землю кустами и пучками ярко-зеленой травы, Креозотом[93] и сорняками. Акации и мескитовые деревья были покрыты густой листвой, а кактусы, напитавшись влаги, благоухали цветами, над которыми пчелы и другие насекомые соперничали за лучшее место. Но через все это пролегала тропа, по которой шли Виквайя и остальные, - тропа смердела гнилью и, казалось, расширялась по мере продвижения.
Что этот демон способен сотворить с Народом, было невозможно вообразить. Но Чевайо был прав - все были заранее предупреждены. К моменту их ухода площадь практически опустела: лишь несколько запоздальцев спешили положить свои самые значимые вещи туда, где их получится отыскать вслепую.
Все, что Виквайя мог сделать, это вернуться в Ораиби и всем сердцем надеяться, что те, кто пережидают, наберутся терпения и проявят стойкость.
Ча'квайна сидела, прислонившись спиной к стене, и слушала, как за окнами завывает ветер, пробираясь через остальную часть пуэбло. Он усилился, швыряя в стены грязь и гальку, время от времени задувая песок через узкие щели внутрь помещения, где она и бабушка Чочмингву пережидали беду. Порывы звучали то тонким воем, то стоном, а воздух становился все тяжелее и неприятно жарче обычного, все усиливая гнетущее чувство с каждым ударом ее сердца. Хотелось бы ей, чтобы ветер поскорее утих, и все снова вернулось на круги своя, чтобы они были избавлены от этой несуразной чепухи из легенд о чудовищах и вратах в темный мир духов, которого никто никогда не видел.
Пожилая женщина была спокойна и безмолвна, а Ча'квайна была слишком разгневана, чтобы затевать беседу. Как долго им придется ждать вот так, с лоскутами ткани, повязанными вокруг голов? Это было пустой тратой времени - прямо сейчас ей следовало быть у своей будущей свекрови, готовясь продемонстрировать женщине, как ловко она мелет кукурузу и справляется с обязанностями жены Виквайи. А что же делает он, муж ее будущий? Играет в войнушку со своим отцом и братьями, возможно, раскрашенные так, чтобы походить на качина[94] или с нанесенными полосками, как у кошаров[95], черно-белых полосатых клоунов, олицетворяющих собой живое воплощение обжор и грубиянов. Хотя Ча'кваина и была возмущена отсрочкой своей свадьбы, однако понимала, что вовлечь весь пуэбло в попытку оттянуть время вряд ли возможно, тем не менее неужели вся деревня участвуют в этом обмане? Бабушка Чочмингву приказала ей вернуться в саман, и они двинулись так быстро, что Ча'квайна ни с кем не успела и словом перемолвиться.
Возможно, происходит что-то совсем другое, нежели та несуразица о вратах и демонах, рассказанная Виквайей. Возможно, это не что иное, как песчаная буря, а ее жених использовал это как розыгрыш, что-то вроде добрачной выходки, чтобы повысить свой авторитет в глазах братьев и друзей. Если так, то, как они с бабушкой Чочмингву узнают истину, сидя тут с завязанными глазами, отрешенные от остальных жителей деревни?
Двигаясь очень осторожно, чтобы бабушка не услышала, Ча'квайна протянула руку за голову и развязала узел, удерживавший повязку на глазах.
Хотя этот путь был более труден, они обошли пуэбло и спустились по хребту сзади, вынуждая себя идти быстрее, чем они обычно осмеливались. Тропа была на месте, но она была усыпана рыхлой породой и петляла под опасными углами, тщательно замаскированная, чтобы враждебные племена не могли ее обнаружить. Путь этот занимал больше времени, зато давал двойное преимущество: возможность подобраться к деревне с другой стороны, не той, что выбрал зверь, и получить отличный, ничем не заслоненный обзор всего пуэбло, как на ладони. Стоя там, рядом с мужчинами своей семьи, Виквайя осознал, что порой то, к чему ты так упорно готовишься, оказывается и тем, к чему ты меньше всего готов.
Без прикрытия пустыни - без кустарников, перекати‑поля и густых зарослей акаций и мескитовых деревьев - след существа невозможно было не заметить. Он выходил из последних мескитовых зарослей неровной коричневой линией на западной окраине деревни. Чем ближе след подходил к жилищам, тем сильнее он стягивался, извиваясь от двери к двери, явно выискивая жертв. Казалось, песчаная земля превратилась в живое существо, испещренное жуткими впалыми прожилками, дорожками, что вились между саманными домами, огибали три площади и кивы, с полдюжины раз обводили центральный колодец, прежде чем перейти к следующему дверному проему. Пятно обесцвеченной земли ползло вверх, огибая окна пуэбло, закручивалось внутрь и вновь выползало наружу, словно взбесившийся паук, ищущий добычу в этой до сих пор тихой деревне.
Пока его течение не уперлось в дверной проем одного из саманов второго уровня...
И исчезло внутри.
Оно замерло у порога.
Повязка упала с глаз, и Ча'квайна ахнула, не успев сдержаться. Несмотря на вой ветра, существо услышало ее: резко развернулось и сосредоточилось на ней, затем жутко ухмыльнулось и шаркнув, продвинулось вперед. Она попятилась, подавляя рвущийся из горла крик, зная, что бабушка Чочмингву, такая немощная и старая, все равно сорвет повязку с глаз и бросится ей на помощь. Как же глупо она поступила, не вняв словам Викваи, решив, что старые представления мертвы и бесполезны. Все те предупреждения, которые следовало принять всерьез... Но сейчас не время об этом думать, пользы от этого никакой не будет. Инстинкт подсказывал, что закрывать глаза поздно - она уже посмотре ла. Теперь разум сам дорисует то, что не успели запечатлеть глаза. Может быть, ей удастся выкрутиться, и она выскочит наружу, где будет простор для бегства...
Но куда бы она ни шагнула, зверь тут же повторял ее движение - быстро, расчетливо. При любом ее повороте, он повторял то же самое. Он играл с ней, как рысь играет с пустынной мышкой перед тем, как сожрать ее. Ужасная мысль усугублялась взглядом чудовища: его голодные глаза, наполненные темным зыбучим песком, расположенными над пастью, в которой зубами служили иглы кактуса, длинные, как ее большой палец, и
