– Ты хочешь выпить? – спросил он, приподнявшись на локте.
– Нет, меня мучает жажда… – ответил Генрих, посмотрев на него долгим-долгим взглядом. Глаза его казались пугающе странными. Вокруг сузившихся зрачков то и дело вспыхивали багровые искорки. – Я хотел бы выпить тебя… до последней капли… – произнес он задумчиво.
Герхард проглотил слюну.
– Это комплимент, да? Ты так сильно хочешь меня?!
– Не тебя… Твоей крови… В это время я всегда хочу крови…
Неожиданно Генрих рванул на нем пижаму, провел ногтями по голой груди. Тут же, отозвавшись ноющей болью, быстро набухая кровью, на коже обозначились четыре длинных пореза. Не заметив в его руках ничего похожего на лезвие, Герхард испуганно вздрогнул. И вскрикнул от новой боли. Пролитое на грудь спиртное обожгло раны.
– Не надо, не кричи… Не дразни меня… – зажав ему ладонью рот, Генрих вдавил его головой в подушку. – Я могу забыться и сделать тебе по-настоящему больно…
Заставив вздрогнуть от боли снова, провел ногтями по голому животу Герхарда. Продолжая оставлять на нем все новые и новые порезы, слизывал кровь с его кожи, запивая коньяком прямо из горлышка. А он еле сдерживал крик, чувствуя, как в Генрихе просыпается что-то темное, страшное.
Это «что-то», проснувшись, пока еще лениво потягивалось и зевало, игриво выпуская и пряча когти. Но как долго Генрих сможет контролировать себя – балансируя между добром и злом в своей душе, Герхард не знал. И захлестывающий его волнами неподдельный страх заставлял сердце биться часто и неровно.
Склонившись к нему, Генрих поцеловал его, и он ощутил на его губах металлический привкус собственной крови. В этом было что-то запредельное. Невозможное. Недозволенное. Он невольно застонал, и голодный зверь тут же подмял его под себя. Ему был преподан еще один урок. Узнать, что его божество многолико, как и его любовь. Наслаждение, что Генрих дарил ему, было пронзительным и таким острым, что каждый следующий миг, каждый следующий вздох казался последним. Той ночью он впервые плакал от счастья.
Утром его разбудил стук в дверь, и встревоженный голос матери, спрашивающей, не заболело ли ее драгоценное чадо. Пообещав спуститься к завтраку через десять минут, Герхард прошел в ванную. Немного постоял перед зеркалом, разглядывая себя. На теле не было никаких ран, и уже с трудом верилось, действительно ли ночью Генрих слизывал кровь с его кожи. Такое могло пригрезиться лишь в бредовом сне.
За завтраком, жалуясь на мужа, который слишком легкомысленно отнесся к известию, что в имении появились волки, баронесса между делом сообщила сыну, что Генрих уехал.
– За ним прислали машину. А через час явился очень приятный молодой человек и забрал вещи твоего друга.
Оглушенный известием, Герхард бесцельно ковырялся вилкой в тарелке, почти не слушая мать. Баронесса тем временем сетовала на прислугу: горничную и сына садовника, сбежавших этой ночью.
– Какая ветреная девица! Так спешила к своему любовнику, что оставила все свои вещи! – негодовала она, капризно надувая ярко-накрашенные губы. И пообещала сурово наказать неблагодарных слуг, конечно, если полиция отыщет глупых детей и вернет их домой.
– Машина… она была белая? – спросил он напряженно.
Баронесса в недоумении приподняла выщипанные, тонко подведенные брови.
– Нет, черная. Да, что случилось, Герхард? На тебе лица нет! У тебя что-нибудь болит? – встревожилась она. – Пойди, приляг, дорогой, я принесу тебе теплого молока с печеньем!
Внезапно он испытал жгучее чувство неприязни к женщине, обожавшей его. Но у него хватило выдержки допить кофе, встать из-за стола, чмокнуть мать в щечку и спокойно закрыть за собой дверь в столовую. А после, сбивая прислугу с ног, броситься к себе в комнату, упасть на кровать и разрыдаться.
С детства привыкший получать все, что захочет, уже считавший Генриха своей собственностью, он не мог поверить, что все оказалось не так. В этот раз, ничего не выпрашивая своими слезами, плакал искренне и долго, а наплакавшись, уснул. Засыпая, ухватился за зеленый хвост надежды. Все образуется… Они увидятся в школе… Скоро… Снова… Это недоразумение… Все разъяснится… Обязательно…
Но в школе их отношения изменились. Они больше не были любовниками. Просто учитель и ученик. Генрих перестал замечать его. И все чаще пропадал куда-то. Его уроки, к всеобщему разочарованию класса, все чаще вели другие преподаватели. Даже когда Герхард стучался в дверь его комнаты, зная, что тот у себя… его не приглашали войти.
Где-то в середине марта он рискнул войти к нему без разрешения. Генрих укладывал вещи в дорожный чемодан. Остальное уже было упаковано в коробки.
– Ты уезжаешь? Когда? – взволнованно воскликнул Герхард и порывисто шагнул навстречу. – Куда ты едешь? Я поеду с тобой! Я буду помогать тебе! У меня есть деньги! Моя семья очень богата! Я все сделаю для тебя! Только не молчи! Не делай такое холодное лицо! Разве ты меня больше не любишь?! – спрашивал он звенящим слезами голосом.
На лице Генриха промелькнуло легкое удивление, но его сетования он выслушал, не перебивая, до конца. А потом швырнул спиной на стену. Пальцами сдавил горло.
– Не смей надоедать мне своим нытьем… Дольше проживешь… – произнес с улыбкой, в которой таилась угроза, но смягчившись, слегка потрепал Герхарда по щеке. – Говорят, ты стал плохо учиться… Какая жалость, терпеть не могу неудачников!
Притянув к себе, больно укусил поцелуем, спросил с насмешкой:
– Или хочешь, чтобы я бросил тебя?
Получивший крохотный лучик надежды Герхард отрицательно замотал головой.
– Ты можешь идти, – отпустил его Генрих, – сейчас я буду занят…
Ему не оставалось ничего другого, как только покинуть комнату. Генрих уехал. И даже герр Шульце не мог сказать ничего утешительного в ответ. Никто не знал, куда уехал Генрих.
Запомнив его слова насчет жалких неудачников, он с головой погрузился в учебу. Вскоре у него появился друг. Тот самый верзила, когда-то сбивший Герхарда с ног. Теперь было кому рассказать о своей безответной любви, и боль от разлуки с любимым становилась не такой острой. Хельмут сначала утешал его как друг. Потом как любовник.
Это произошло как-то само собой. После занятий они сидели на скамейке в углу парка, укрытые от чужих глаз ровно подстриженными кустами. В очередной раз, всхлипывая у него на плече, он изливал перед ним свою душу. Успокаивая, тот гладил его по голове, по спине и вдруг прижал к себе, нашел губы. Его поцелуй не был похож на поцелуи Генриха, возмущенно замычав, он попробовал оттолкнуть его, но Хельмут был настойчив. К тому же намного сильней. И скоро Герхарду пришлось уступить его домогательствам.
