– Юдль, – выдыхает она.
Юдль?
Какой еще Юдль?
А как же Янкель?
Он-то куда подевался?
Совсем запутали.
– Иди сюда, – манит женщина. – Дай-ка посмотрю на тебя.
Она встает посреди двора, и женщина ее обходит, прищелкивая языком.
– Ну и рванье… Ох, Юдль. Это ж надо, а? О чем ты думал-то?.. Погоди, сейчас вернусь.
Она ждет. Выбора, похоже, нет.
Женщина выносит табурет и кусок бечевки, поддергивает юбки.
– Ну-ка, вытяни руку. Левую.
Она машинально подчиняется.
– Не так, вбок. Вот. Спасибо. Теперь другую…
Женщина бечевкой ее обмеряет, поправляя выбившиеся из-под платка темные волосы.
– Да уж, муженек с тобой не поскупился. Он, конечно, святой, но в облаках витает… Нет бы посоветоваться… Стой прямо. Однако ты меня шибко напугал. Наверное, в этом и смысл… Нет, вы гляньте, чего он налепил! У тебя ж ноги разные.
Я урод. Мерзкое чудище.
– Поди разберись, нарочно он так или в спешке… не знаю. Ну, ходить-то сможешь, я надеюсь.
Преступление. Позорный столб.
– Да уж, подкинули мне работы. Надо ж тебя приодеть. Остальное пока терпит. И нечего тебе торчать в сарае, верно? Конечно, верно, чего тут думать-то. Кстати, меня зовут Перел. Стой здесь, ладно?
Текут часы, солнце уже высоко. Наконец Перел возвращается, через плечо ее переброшена накидка.
– Чего застыл-то? Я же не велела стоять столбом. Ну да ладно, давай-ка примерим.
Дерюжное одеяние торопливо сметано из разноцветных лоскутов.
– Не обижайся, что смогла на скорую руку. Поглядим, может, у Гершома разживемся славным шерстяным отрезом. Он мне всегда скидку делает. Подберем цвет. Что-нибудь темненькое, оно стройнит…
Слышен мужской голос:
– Перел!
– Я здесь.
Во дворе появляется ребе.
Созерцает сцену.
Бледнеет.
– Э-э… я все объясню, Переле…
– Объяснишь, почему у меня в сарае великан?
– Э-э… понимаешь… – Ребе подходит ближе. – Это Янкель.
– Вот как? Он не представился.
– Ну, э-э… да.
Нет.
– Янкель.
У меня другое имя.
– Он сирота, – говорит ребе.
– Неужто?
– Я… то есть Давид встретил его в лесу… и, понимаешь, он вроде немой… – Ребе смолкает. – По-моему, он дурачок.
И вовсе нет.
– Значит, придурковатый сирота, – говорит Перел.
– Да, и я подумал, что ему опасно бродить одному.
Перел разглядывает огромную голову:
– Да уж, в такой кумпол не промахнешься.
– И потом, было бы жестокосердно бросить его. Я должен подавать пример общине.
– Поэтому ты запер его в сарае.
– Не хотел тебя беспокоить, – говорит ребе. – Час был поздний.
– Верно ли я все поняла, Юдль? Давид Ганц, который безвылазно сидит в бет-мидраше[38] и которому мать приносит свежие носки, вдруг ночью забредает в лес, где встречает немого безмозглого великана, почему-то приводит его к тебе, и ты даешь ему кров не в доме, а в сарае.
Пауза.
– Примерно так.
– Но если он немой, как ты узнал его имя?
– Ну… я так его назвал. Может, его иначе зовут…
Вот именно.
– С чего ты взял, что он сирота?
Снова пауза.
– Ты сшила накидку? – спрашивает ребе. – Какая прелесть! Янкель, погляди на себя – ты прямо дворянин.
– Не увиливай, – говорит Перел.
– Дорогая, я хотел сразу все рассказать, но задержался – позвали рассудить одно дело, понимаешь ли, крайне запутанное…
Перел машет красивой рукой:
– Ладно. Все в порядке.
– Правда?
– Только парень не будет жить в сарае. Во-первых, сарай мой и он мне нужен. И потом, это плохо. Это даже не жестокосердие – это бесчеловечность. Я бы собаку там не поселила. А ты хочешь поселить человека?
– Видишь ли, Перел…
– Слушай сюда, Юдль. Внимательно. Ты поселишь живого человека в сарае?
– Нет…
– Конечно, нет. Подумай головой, Юдль. Люди начнут спрашивать. Кто живет в сарае? Никто. Тем паче этакий детина. «Он не человек, коль живет в сарае, – скажут люди. – Разве в сарае живут?» – Перел цокает языком. – К тому же это срам. «Значит, вот как ребе принимает гостей?» Этого я не допущу. Пусть поселится в комнате Бецалеля.
– Э-э… думаешь, там ему будет лучше? А может… то есть я хочу сказать… Янкель, извини, что я говорю о тебе, как будто тебя здесь нет.
Меня иначе зовут.
– Будет помогать по дому, – говорит Перел.
– Вряд ли ему хватит… смекалки.
Хватит.
– Хватит. Видно по глазам. Янкель, ты меня понимаешь, а?
Она кивает.
– Видал? Глазки-то умные. А лишние руки всегда пригодятся. Янкель, будь любезен, натаскай воды. – Перел показывает на колодец в углу двора.
– Переле…
Пока супруги спорят, где ее лучше разместить и что сказать людям, она тупо ковыляет к колодцу. Какое счастье снова ходить! Но радость подпорчена мыслью, что ходит она не по собственной воле. Натаскать воды.
– Дело не в том, что это враки… – говорит Перел.
Натаскать воды. Она вытягивает веревку, подхватывает до краев полное ведро.
– …а в том, что ты не умеешь врать, Юдль.
Опорожняет ведро на землю.
Стой. Погоди. Велено другое.
Натаскать воды. Руки сами опускают ведро в колодец.
– Росток истины пробьется из земли, – возвещает ребе.
– И праведность отразится в небесах, – подхватывает Перел. – Чудненько. Но до тех пор позволь мне объясняться с людьми.
Она выливает второе ведро.
Дура. Велено другое.
Но тело действует само, не слушая воплей разума. Есть приказ натаскать воды, и руки послушно тягают ведро за ведром. Стравливая веревку, всякий раз она видит свое кошмарное отражение. Бугристое перекошенное лицо подобно узловатой дубовой коре, кое-где поросшей лишайником; огромная зверская рожа тупа и бесчувственна. Значит, теперь она такая? Впору утопиться в колодце. Но ей не дано выбирать, как не дано остановиться, и она опорожняет ведро за ведром, покуда не слышит хозяйкиного вскрика: двор залит водой по щиколотку.
– Хватит, Янкель! – вопит Перед.
Она останавливается. Сама не понимает, зачем сотворила такую откровенную глупость, и сгорает от ненависти к собственной дури.
– Надо аккуратнее формулировать свои пожелания, – говорит ребе.
– Похоже на то, – говорит Перед и беспомощно хохочет.
Ребе улыбается:
– Ничего, Янкель. Это всего лишь вода. Высохнет.
Она признательна за попытку ее утешить.
Но ее иначе зовут. У нее есть имя.
Она его не помнит.
Кафе возле Карлова моста. В компании похмельных туристов Джейкоб позавтракал безвкусным кофе и жирным пирожком. Примерив всех официанток под образец Упыревой жертвы (худенькая, беззащитная), он дождался затишья в беготне с подносами и жестом подозвал изящную рыженькую:
