когда с огорода вернулись, и говорит:
— Завтра по грибы пойдем, Параскевушка. Прям чую дух грибной! Утреннюю службу отстояла, нигде ничего не екнуло. Кажись, выздоравливаю.
А Прасковье что, сказали, то и сделает. По грибы так по грибы.
По утру, едва солнце поднялось, они уж прилично потопали. В чащу нельзя, а вот по округе самое то. Настучали грибов с полклети. Но было еще хорошее место, каждый год боровиков там видимо-невидимо. Только прямо за тем местом болота начинались. Зато зверь не шастал. Зверь-то иной раз куда смышленее человека будет...
Тетка туда, вроде как, и не собиралась, толклась среди елок и все в сторону селения посматривала. Отвыкла, видать. И хочется ей подальше отойти, а вдруг ноги откажут?
Прасковья руку вытянула, показывает, мол, погоди здесь, а я сбегаю.
— Нет уж, вместе пойдем, — решилась Галина и, перехватив корзину, почапала вперед.
У тетки корзинка небольшая, не любит она тяжелое носить. Не по возрасту и не рангу, говорит. А я бы тебе рангом-то этим промеж ребер-то дала хорошенько, злится Прасковья. Ну ладно, ей клеть за плечами не давит. Заново подвязала платок, косы тяжелые, выпадают, не слушаются. Сплюнула. Комары прям в рот лезут, спасу от них нет!
Жарко, влажно... Опять про маменьку подумалось, а после обо всем разом: как добирались сюда, как жили... как разлучили их добрые люди... Тошно!
— Что замерла? Взмылилась? На следующей седьмице в дом к отцу Дементию пойдешь. Свезло тебе, девка! — Голос у Галины скрипучий, а тут словно медом течет.
Как удержаться-то?! Из груди то ли стон, то ли рев сам собой вырвался. Прасковья вытянула руку, башкой закрутила, а тетка знай свое:
— А тебя спросить забыли! И нечего на меня зыркать-то! Бабе — бабья доля, и нечего тут!
Ох и тошно... И кукушка вдруг занялась. «Ку-ку... ку-ку...»
Кому сколько боженька отмерил?
Тетка побрела обратно, палкой ворошит под кустами, а Прасковья только раз коротко вздохнула и бочком, бочком к болоту. Земля под ногами мягонькая, почавкивает, словно сожрать хочет. С кочки на кочку осторожно переступать надо, и клеть не сбросишь, услышит тетушка. В самой Прасковье весу немного, новорожденный теленок тяжелее весит. А за спиной грибы еще...
Ничего, выдюжит. А нет... так и пусть! Все одно пропадать!
Порыскала в кармане, банку достала. «Май-о-нез...» — и в лужицу-то ее кверху дном и сунула.
А то не лужица, а врата в саму преисподнюю...
Коленкам сыро, пришлось на карачки встать, чтобы дотянуться. И чуешь, нет ничего под тобой, лишь болотная жижа. Затянет, не отвертишься. Ори не ори! Спина мокрая, капля на носу висит, в ушах звон стоит то ли от комариного пенья, то ли душа вопит.
Встать мочи нет. Так на брюхе и пришлось до гнилого осинового пня ползти. А там лечь ничком и молиться, чтобы тетка не заметила.
Прасковья руками изумрудную траву обняла, ногтями заскребла и... заплакала.
Глава 38
Аглая и Тимофей ждали Павла за калиткой и когда увидели участкового, то оба застыли, потому что вместе с ним шел огромный мохнатый пес. Тот самый, которого Аглая заметила в машине, а вот ее сын нет. И теперь в мальчике явно боролись два желания: остаться и убежать. Он схватил Аглаю за руку так крепко, что она пораженно глянула на него: подумать только, в этом тщедушном тельце, оказывается, пряталась самая настоящая сила! Еще не богатырская, конечно, но уже вполне ощутимая.
Размеры пса действительно впечатляли, и даже тот факт, что участковый вел его на ремне-поводке, успокаивал мало. Словно прочитав ее мысли, мужчина махнул свободной рукой, улыбнулся и громко сказал:
— Не бойтесь! Костя — воспитанный пес.
— Костя? — переспросила Аглая. — В смысле — Константин?
Пес коротко и будто бы недовольно рыкнул.
— Лучше зовите его Костя. Константином я его обычно называю перед тем, как отругать.
— А есть за что? — с опаской глянула на мощные собачьи лапы Аглая.
— Бывает. Например, Костя очень не любит пьяных, поэтому громко лает на них. Часто даже нецензурно. По мне так достаточно одного осуждающего замечания, но у Кости на этот счет свое мнение. Поэтому приходится его одергивать.
— Знаете, я тоже не люблю пьяных, — поддержала собаку Аглая.
— И я! — выступил Тимофей и подергал ее за руку: — Мама, а помнишь, как папа когда-то пришел и меня за ухо тянул? Было очень больно, я плакал! Ты кричала, что папа пьяный, а он тебя толкал. Помнишь? Скажи!
Но Аглаю в этот миг насквозь прошило горьким болезненным воспоминанием и волной горячего стыда. И даже не оттого, что мальчик сказал об этом вслух, а потому что такие случаи были в их жизни неоднократно. Она стиснула зубы и бросила затравленный взгляд на участкового. Вот сейчас он все поймет и о том, откуда у нее синяк под глазом, и что у них с Тимошей имеется законный муж и отец.
— А что это за порода? Ньюфаундленд? — взяв себя в руки, как можно беззаботнее спросила она, когда пес уселся в метре от них. — О... Он, что, здоровается? — воскликнула, глядя на его поднятую переднюю лапу.
— Это бернский зенненхунд, пастушья собака. И да, он с вами здоровается. Хочешь пожать Косте лапу? — Родион присел на корточки перед мальчиком.
Тимофей прижал обе ладошки к груди, посмотрел на мать, пытаясь считать ее реакцию, а затем одним пальцем дотронулся до темной шерсти. Высунув язык, пес шумно дышал и, кажется, улыбался.
— Родион Михалыч, приветствую! — послышался голос Павла. Заперев калитку на щеколду, Новиков засеменил к ним: — Ты прости, ради бога, я ведь Аглаю обещал проводить, думал успею. Пока Иришку проведал, пока ей какао в термос заварил. Проснется, меня нет, а какао есть. Я сейчас расскажу, что там и как у нас с ней...
— Вот что, я Аглаю сам провожу, а потом к вам зайду. Вы ведь не против? — Родион поднял голову, а Аглая растерянно обернулась к Павлу.
— Я... — смущенно пробормотала она, не зная, как поступить.
Но тут влез Тимофей:
— Дядя, а почему чужая собака с тобой живет?
— Чужая? — Родион вопросительно вскинул брови, поднялся и задумчиво глянул на пса.
— Милый, это не чужой пес, а дяди участкового, — пояснила сыну Аглая.
— Но он же сам сказал, что собака пастушья! Значит,
