уже слишком. Он хотел, чтобы это прекратилось, и все же какая-то часть его жаждала продолжения, хотела пойти дальше. Его член, набухший, пульсирующий, ноющий, все еще указывал путь. Почти теряя сознание от боли, он поплелся за женщиной, пока не почувствовал, что цепь на его шее ослабла, после чего рухнул на колени. В тот же миг женщина шагнула к нему и сильно ударила его ногой в живот. Когда Эллиот открыл рот, хватая воздух, она схватила его за волосы и ткнула своей выбритой вульвой ему в лицо. Эллиот инстинктивно высунул язык и начал ласкать ее - и тут раскаленная добела боль взорвалась у него во рту и пронзила голову.
Женщина отступила, унося половину его языка. Эллиот услышал хруст, с которым разрывалась его слизистая плоть. Он почувствовал вкус металла, когда кровь заполнила рот и хлынула по подбородку.
Vagina dentata. Женщина отрывала кровавые ошметки языка из зазубренных стальных зубцов, усеявших внутреннюю поверхность ее пизды, и с отвращением отбрасывала их в сторону.
Голова Эллиота плыла. Женщина дернула цепь, сдавливая его шею. Он хотел умолять о передышке, о времени прийти в себя или, возможно, передумать, но изуродованный язык превратился в массу пульсирующей, бесполезной резины во рту, а холодная сталь на горле сдавила дыхательное горло, не оставляя ему другого выбора, кроме как подняться на ноги и, спотыкаясь, идти дальше.
Он проходил из комнаты в комнату, в каждой из которой его заставляли испытывать мучение за мучением, унижение за унижением. Погружаясь во все более глубокие бездны, он чувствовал, как сама его суть тает, отступая все дальше и дальше в темницу израненной плоти, которая становилась все более мучительной. Боль была невыносимой, адской - и все же каким-то образом он выдерживал. Через некоторое время его испытание превратилось в туманное пятно, словно серия страшных, полузабытых кошмаров, череда снимков, застывших в памяти. Женщина с языком, похожим на подушку для иголок делала ему минет; его заставляли трахать девушку в поясе с металлическими шипами, которые пронзали его плоть при каждом толчке; его привязывали ремнями, и вводили в анус тонкий раскаленный клинок.
Наконец, обожженного, изрезанного, исколотого, избитого, искусанного и покрытого синяками, его втащили в комнату, освещенную свечами. Пол был покрыт замысловатыми эзотерическими символами, заключенными в круглую раму, которая была сделана из сотен ржавых, торчащих вверх гвоздей. Эллиота уложили поверх круга и пристегнули ремнями, гвозди впились в спину. Он хныкал и стонал, пока женщины одна за другой садились на его теперь уже вялый и окровавленный член, наваливаясь всем своим весом и загоняя гвозди еще глубже. В конце концов его отпустили и подняли на ноги, но лишь для того, чтобы распять на стене, растянув конечности. Он висел так, с подкосившимися коленями, казалось, несколько часов, пока в разбитом сознании бесконечно прокручивались картинки с того сайта, что привел его сюда. Он вспомнил последнее изображение - висящего человека - и понадеялся, что это знак того, что его бесконечная ночь скоро закончится. Но что ждет его дальше? Смерть? Свобода? Любой из вариантов стал бы благословенным избавлением.
Когда его наконец сняли, Эллиот был больше мертв, чем жив. Руки, вывернутые и сломанные от непосильного напряжения, стали фиолетовыми и опухшими. Он рухнул лицом вниз, моля о том, чтобы смерть забрала его.
Однако женщины - его мучительницы и служанки - отказали ему в этой милости. Они волокли и толкали его тучное тело, как рабочие скотобойни, возящиеся с тушей быка. Когда его перевернули на спину, женщина в капюшоне схватила его за волосы и дернула голову вверх. Эллиот затуманенным взором уставился на участок стены, где он висел, и увидел, что кровь с израненной спины отпечатала неаккуратный, но точный узор того самого круга с пола. Казалось, из кровавых символов поднимался дымчато-красный свет, сгущаясь в воздухе перед стеной. Эллиот решил, что галлюцинирует, когда свет внезапно стал плотнее, принимая очертания фигуры.
Потом раздался треск, и хлынул поток холодного воздуха, пахнущего прокисшим молоком. Вспышка света заставила Эллиота вздрогнуть, а когда зрение прояснилось, он встретился взглядом с безразличными бесстрастными глазами чудовища.
Она - Эллиот не сомневался, что это существо женского пола - была не менее восьми футов ростом, с кожей цвета слоновой кости. Нагая, с шестью отвислыми грудями, к каждой из которых присосался бесформенный мешочек плоти, оплетенный толстыми пульсирующими венами. Она была на последней стадии беременности, но пока Эллиот смотрел, ее вагина разверзлась, и очередной "ребенок" появился на свет, шлепнувшись на пол в луже крови и черной слизи. Существо жалобно заскулило из сморщенного отверстия, но мать проигнорировала его. Ее живот снова начал раздуваться почти сразу, как будто очередной отвратительный младенец уже созревал внутри.
Чудовище смотрело на Эллиота с невозмутимым выражением на лице, но в глазах не было ни капли жалости. Когда она заговорила, голос был одновременно нежным и пугающим.
- Итак, - произнесла она, - ты поддался искушению. Я знала, что так и будет.
Эллиот разжал губы. - Кто... - попытался произнести он остатками своего изуродованного языка.
- Я - Матриарх, - прошелестело существо. - Я собираю детей. И сегодня, Эллиот, я пришла за тобой.
- Но я не... не... - Эллиот скорее подумал это, чем произнес.
- Не ребенок? О, но ты им был и остаешься. Каждый - чье-то дитя. Даже ты. Бедный, одинокий Эллиот. И вот твои родители, чтобы доказать это.
Впервые Эллиот заметил, что Матриарх держала в правой руке две тонких цепи. Звенья цепей удерживали съежившихся у ее пят существ, которые представляли собой не более чем искореженные куски плоти.
Одно представляло собой несколько беспорядочно сцепленных частей тела - обрывок мозга, глаз, усохшую конечность, тонкий мешочек кожи с едва бьющимся сердцем. Но второе сохранило достаточно черт, чтобы понять: когда-то это было человеком.
Это второе существо уставилось на Эллиота со смесью скорби, ярости и сожаления, показавшейся ему смутно знакомой. Затем он ахнул. Конечно же. Женщина из библиотеки.
- Вижу, ты узнаешь их, - произнесла Матриарх. - Они навестили тебя сегодня. Это было частью нашего договора. Они приходили, чтобы предложить тебе искушение.
- Я не... - попытался выговорить Эллиот.
- Не понимаешь? Разумеется, нет. Но боюсь, это тебя не спасет. Я уже проявила неслыханную щедрость. Даровала тебе сорок лет жизни. - Она сладко улыбнулась. Улыбкой матери. - В глубине души я очень сентиментальна. Когда твои родители призвали меня, твоя мать так горячо умоляла сохранить тебе жизнь, что я просто не смогла ей отказать. И предложила сделку. Я дарю тебе сорок лет жизни, если по их истечении она и твой отец вернутся в этот
