— А как сейчас? — с недоверием и сарказмом спросил Громов.
— Все прошло, как только мы покинули квартиру, уводя в наручниках нашего подозреваемого.
— Я надеюсь, что его никто не допрашивал.
— Как вы и хотели, — сказал Жаров. — Но это еще не все улики. — Он заулыбался, и вынул из кармана небольшую деревянную статуэтку, изображающую полководца Суворова верхом на лошади.
Громов взял статуэтку. Последний раз, когда он видел этот предмет ручной работы неизвестного мастера из Тулы, было лет пять назад. Громов повертел ее в руках, восхищаясь тонкой и изящной работой мастера из глубины России.
— Это, вы искали? — поинтересовался Жаров, хотя отлично знал, по описанию пропажи, что он искал.
— Да, капитан. Этот предмет был похищен из сейфа дома покойного Бориса Ивановича.
— Его тело перезахоронили, грустно сказал капитан. — Жене мы не сообщали, она ничего не знает, как вы и просили.
— Спасибо, Жаров. Теперь мы должны повидать этого, как вы сказали ….
— Бахидж, из Ирана.
— Документы наверняка не настоящие, имя тоже, — предположил Громов. — Но он пойман и ему придется отвечать. Вы знаете английский?
— Немного, в школе учил.
— Ясно.
— Пригласить переводчика?
— Нет, я владею английским. Обойдемся без лишних свидетелей.
Спустя десять минут в комнату для допросов, где из мебели был лишь стол и два стула, ввели подозреваемого. Это был Салех, удрученный тем, что его поймали, он сник, его лицо выражало разочарование в жизни. Он подошел к столу, и вяло опустился на стул, свесив безжизненно голову на грудь, волосы его отросли и закрывали лоб и глаза. Он понимал, что теперь ему не выбраться, не вернуться к дочери, ожидавшей и надеющейся на него. Все было кончено с появлением в его квартире людей в синей форме. Единственной отдушиной, бледным лучом света, прозрачной надеждой, была возможность уйти от наказания использовав то, что он являлся гражданином другой страны, не резидентом. В его мозгу летали мысли о консульстве, иностранном после. Но тут же все эти зыбкие надежды разбивались, словно хрусталь о железо. Он знал, что в его поддельных документах значится не его фамилия, а сам он не гражданин Ирана, как указано в его новых фальшивых документах. И если начнут проверку, то весь этот мыльный пузырь лопнет, и ему придется объяснять этим грозным полицейским, кто он и, каким образом, попал в их страну. А если его уличат и докажут в связи с террористами, то он пропал. Местных законов он не знал, не знал и о наказаниях в случае нападения на президента. Вероятно, как он считал, в лучшем случае, его расстреляют, а в худшем — будут пытать до смерти. Как бы там ни было, он решил, что лучшим вариантом будет молчание. Чем меньше он будет говорить, тем меньше его будут винить, ведь он лично ничего противоправного не делал. И он молчал.
Громов пытался разговорить угрюмого и, казалось, безучастного, отрешенного подозреваемого. Он приводил случаи, которые за последнее время происходили: странное поведение личного секретаря президента, нападение лейтенанта Сивцова, кражу в доме вдовы Людмилы Федоровны. Громов выложил на стол похищенную деревянную статуэтку Суворова и пропавшую расческу президента. Кроме того, он взял у Жарова какую-то фигурку, сделанную из воска, и напоминающую, отдаленно, образ действующего президента, и положил ее на стол, напротив подозреваемого. Но и это не помогло оживить его.
— Это мы нашли в квартире, в которой вы проживаете, — железным голосом, твердо сказал Громов. — Отпираться нет смысла. Зачем вы слепили восковую фигурку?
Несмотря на всю безучастность подозреваемого, его внешний обмякший вид, Громов понимал, что несмотря на улики, ему будет сложно доказать вину, так как поверить в причину ухудшения здоровья президента — всех этих безделушек, было не мыслимо и нелогично. В законе не было указано о действии магии, и каких-то нелепых и фантастических потусторонних силах. Но Громов чувствовал, явную и прямую связь между этим понурым иностранцем и ухудшением здоровья президента.
Ведя допрос, он объединял в голове все разорванные, и казалось, несвязанные между собой, события, приведшие к странным поведениям президента страны. Он уже не сомневался в причастности этого студента, которого видели, и то, мельком, всего один раз в университете. Фотография из университета была схожа с лицом подозреваемого и, тем не менее, что-то говорило, что это два разных, но похожих человека.
Громов чувствовал во всем этом какую-то тонкую, невидимую, но ощутимую игру, игру опасную, способную к убийству и покорению воли любого человека. Он сделал один общий вывод: все последние события были связаны и имели целью покорить волю и сознание президента, чтобы управлять им. В случае невозможности или срыва этой операции, могла быть опасность устранения президента страны. Теперь виновник был обезврежен и находился у него в руках, но он молчал. Громов был уверен, что за этим малодушным шпионом стоят крупные организации или политические движения, иностранные государства. Если он добьется от подозреваемого рассказа о своих покровителях, то ему удастся обезвредить зло в корне, его центральный узел. Но для этого ему надо было расшевелить этого согнувшегося и свесившего голову темнокожего иностранца.
Громов вышел в коридор, зажег сигарету и стал продумывать план дальнейшей атаки. В голове крутились варианты с уменьшением наказания, вплоть до освобождения, если показания подозреваемого дадут существенные плоды.
Он расхаживал по коридору, дымя сигаретой и погружаясь в облако дыма, как вдруг до него донеслись тревожные крики, звуки шли из камеры допроса. Он нервно выбросил сигарету и бросился к двери камеры.
В углу, прижавшись к стене, сидел подозреваемый, весь сжавшись. Его лицо было искажено ужасом вперемежку с дикой болью. На нем не было ни кровавых ран, ни гематом. Все его тело извивалось в чудовищных конвульсиях, будто по нём кто-то бил плетью, иногда он замирал, словно в необходимой передышке, а затем его тело вновь трепыхалось, как полотно под сильными порывами ветра.
«Что это? — думал Громов. — Неужели капитан что-то сделал с подозреваемым, пока я отсутствовал».
Громов бросил взгляд на Жарова, но видя его обескураженное лицо, полное недоумения, переходящего в испуг, он понял, что капитан здесь ни при чём. Он был не меньше удивлен, чем Громов.
— Что с подозреваемым! — нервно спросил Громов.
— Я … я … не знаю, — почти заикаясь, вымолвил капитан. — Он сидел совершенно спокойно, только боялся чего-то, а потом я его спросил: «не хочешь ли закурить», ну, чтоб он поразговорчивее стал, чтоб раскрепостился. Он, наверное, перепуган тюрьмой.
