всех культурах мира, на протяжении всей истории, красоту ставили выше всего, кроме богатства. И хотя по большинству мерок моё лицо было довольно привлекательным — безупречная кожа, голубые глаза, золотые волосы, — конкурс красоты мне всё равно было не выиграть. Несмотря на ежедневное унижение, точившее моё сердце так же неотступно, как текущая река вымывает русло в земле, я считала себя счастливой уже потому, что представляла для Музея диковин такую ценность, что меня не били, не морили голодом и давали книги, питавшие меня, — пока что, пусть и не навсегда.
Когда этой красивой паре не удалось внушить страх капитановой угрозой, я осмелилась подумать, что моя заветнейшая мечта, быть может, правдива: в реальной жизни тоже существуют люди столь же благородные, как лучшие герои романов. Эта возможность, сколь бы призрачной она ни казалась, всё же так меня приободрила, что я, к собственному изумлению, заговорила сама:
— Капитан купил меня у моей матери. Я её совсем не помню, но он купил меня у моей матери.
Казалось, столь чудовищное материнское предательство не может быть правдой, но я так и не сумела убедить себя, что это ложь. Таков мир.
— И заплатил такую цену, — сказал Капитан, — что до сих пор ещё не отбил свои деньги. Она ест вдвое больше, чем должен есть ребёнок её роста, да и хилая такая, что одни врачебные счета не дают мне отложить хоть что-то на старость.
На том этапе моей жизни я осмеливалась гордиться лишь двумя вещами. У меня был ум, достаточно острый для чтения книг. И, несмотря на мою хрупкую внешность, здоровьем я отличалась отменным.
— Я ни разу даже не простужалась, — возразила я. — Мне ни разу не нужен был врач. За всё время карнавального сезона я не пропустила ни одного дня в Музее диковин и ни одной ночи в турне по спикизи.
Капитан был потрясён тем, что я ему перечу, но я и сама изумилась не меньше его. Хотя он никогда меня не бил и даже не ударил ни разу пощёчиной, я знала так же твёрдо, как знаю что бы то ни было на свете: Форест Фарнам способен на насилие, если его маленькая денежная машина когда-нибудь забудет своё место и осмелится ему противиться. До той минуты в гримёрке «Блю Муд» я всегда напоминала себе, что должна обращаться с ним почтительно, покорно. В романах робкие персонажи иногда совершают смелые поступки, вдохновившись храбростью других. Быть может, именно пример, который подала эта пара, дал мне отвагу исправить капитанову ложь.
Глава четвёртая
Когда Франклину и Лоретте было едва за двадцать, они были мечтателями с весьма скромными средствами, но при этом обладали и видением, и честолюбием. Имея достаточно дисциплины, чтобы работать семь дней в неделю, они сумели занять своё место в новой отрасли с блестящим будущим — в синематографе. Это были дни немого кино. Мэри Пикфорд. Харолд Ллойд. Фатти Арбакл. Чарли Чаплин.
Хотя мне было семнадцать, когда Франклин и Лоретта меня нашли, я ни разу в жизни не видела кино. В их доме был просмотровый зал. Помимо полной библиотеки всех постановок их компании, «Фэрчайлд Юнайтед», у них имелись копии множества фильмов, снятых их друзьями, в том числе немало комедий. За первый месяц в Брэмли-Холле я смеялась больше, чем за все прежние годы, вместе взятые.
Так долго смех был моей лучшей защитой от желания поскорее покончить с этим миром, но в нём всегда примешивались либо горечь, либо острая злость. Теперь же я открыла для себя, что смех может быть выражением чистой радости.
Франклин и Лоретта были продюсерами. Он режиссировал. Она писала сценарии и сочиняла лаконичные, остроумные тексты для титров, которые вели зрителя по сюжету и передавали важнейшие реплики, ведь в те дни звук ещё нельзя было зафиксировать на плёнке.
Поначалу они достаточно мудро выбирали актёров, чья карьера застыла, не дотянув до настоящей славы, — их можно было нанять за умеренный гонорар, при том что одно только имя уже добавляло картине ценности. Звезда вестернов Бронко Билли Андерсон клонился к закату, тогда как Уильям С. Харт, когда-то и вправду бывший ковбоем на перегоне скота, покорял зрителей своей весомостью.
Со временем, продолжая снимать собственные фильмы, они вкладывали часть прибыли в совместное финансирование проектов со студиями, которые тогда только поднимались и которым предстояло однажды стать многомиллиардными компаниями. В 1923 году одним из крупнейших хитов на тот момент был фильм Paramount «Крытый фургон», и они владели долей в нём. Самой яркой новой звездой того года оказалась красивая немецкая овчарка по имени Рин Тин Тин. Франклин и Лоретта, любившие собак, имели особую причину любить Ринни. Их деньги помогали финансировать вестерны Тома Микса и многое другое.
5 сентября 1930 года, ещё не познакомившись со своими освободителями, я не питала надежды вырваться из жестокостей и унижений, столь же неотъемлемых в моей жизни, как воздух и вода. Я не сдалась отчаянию, но смирилась с жизнью, полной дурного обращения, одиночества и заточения.
В ту пятницу Франклин и Лоретта отправились в столь необходимый им отпуск, оставив детей на попечение няни. Уехали они недалеко — всего лишь вниз по побережью, в Сан-Диего, чтобы остановиться в прославленном отеле «Дель Коронадо» и насладиться Маленькой Италией, Ист-Виллиджем и кварталом Гасламп.
Неудивительно, что они соединяли удовольствие с делами, ибо предаваться исключительно первому так и не научились.
Сухой закон действовал уже десять лет. Бутлегеры процветали и быстро дали метастазы, превратившись в организованные банды, которые затем стали бедствием для всей страны. Укрепление банд и связанная с этим коррупция политиков казались им многообещающим материалом для фильма.
В те сухие дни квартал Гасламп, хотя и славился прекрасной викторианской архитектурой, был не менее известен своими борделями и лёгкой доступностью дьявольского рома. Одни спикизи были тусклыми и грязными местами, где принимали ставки на спорт и играли в карты. Другие — стильными ужин-клубами, работавшими под покровительством мэрии.
«Блю Муд» был самым элегантным из подобных заведений в квартале Гасламп. Он разместился в бывшей швейной фабрике на глухой боковой улице. Ни вывески, ни стоянки, способной привлечь внимание к этому месту, не было; посетители оставляли машины у бордюров на соседних улицах либо приезжали и уезжали на такси к этому источнику запретных возлияний.
Окна заложили кирпичом, а стены попытались звукоизолировать. И всё же приглушённую музыку было слышно за квартал, потому что в «Блю Муд»
