– Конечно, слушаю. Когда хочу.
Ури не поверил ей: – И часто вы хотите?
Он хорошо знал патологическую неспособность Клары ко лжи, – эта неспособность порой вырастала у нее в серьезное жизненное препятствие. И потому он удивился, когда она легко, без натуги ответила:
– Последнее время довольно часто.
«Что же с тобой случилось за последнее время?» – спросил его взгляд. И хоть губы не промолвили ни слова, мать, как всегда, прочла его вопрос и быстро добавила, подчиняясь своему дурацкому внутреннему импульсу говорить правду даже себе во вред:
– Я случайно узнала многое из его жизни, и любопытство заставило меня пересмотреть свое абсолютное отрицание.
Интересно, что значит «случайно»? – хотел бы выяснить Ури, но обстоятельства не позволяли. Он и так перехватил предупреждающий взгляд Меира – мол, прекрати эту интимную беседу при всех! – и прикусил язык. Клара, как видно, тоже перехватила взгляд Меира и вдруг ужасно испугалась чего-то. Ее лихорадочно горящие щеки внезапно покрылись пепельной бледностью, и Ури на миг показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Как ни странно, связывающая их когда-то пуповина все еще не усохла и передала Ури ее испуг толчками электрических содроганий по всему телу. Но разум их уже не работал на одной волне, так что причина охватившего Клару панического страха ему при этом не открылась. Нести в себе чужой страх без понимания его природы было невыносимо, и Ури, невольно отключившись, начал настойчиво искать объяснения странному смятению ни с того, ни с сего подавившему мать.
Что такое она брякнула, о чем проболталась? Ури старательно прокрутил в памяти только что записанную ленту с их разговором – вроде бы, ничего криминального там не было. Однако она сама заметила, что сболтнула что-то невпопад, – значит, надо проанализировать ее последнюю фразу и найти в ней занозу. Ури повторил про себя эту фразу снова и снова, окончательно убеждаясь, что самым подозрительным было слово «случайно». Оно прозвучало фальшиво и разоблачающе, явно указывая на кого-то, кто за последнее время умудрился пробить брешь в ненависти Клары к Вагнеру. В этом, однако, тоже не было ничего криминального, чего же она так испугалась?
Снова грянула музыка, возвращая Ури к шумной реальности банкета. Погрузившись в свои расчеты, он даже не заметил, как рядом с ним оказалась Лу. Она пристроилась на стуле Дениз, которая куда-то исчезла. Он поискал ее глазами и нашел: скорчившись под роялем, она удерживала непослушную подушку под ногами миссис Муррей, которая, старательно прислушиваясь к командам Толефа, наяривала в четыре руки с ним что-то бурное, кажется, увертюру к «Летучему Голландцу».
– Благодарю вас! – сказал голос Яна за спиной Ури, и музыка смолкла.
– В этом отрывке ясно звучит тема смерти, любимая тема Вагнера, – произнес Ян, словно читая лекцию, и Ури понял, что, задумавшись, он что-то пропустил. Он обернулся – Ян, мерно взмахивая рукой в такт словам, шагал по паркетным елочкам между камином и роялем, – взад-вперед, взад-вперед, как маятник.
– Вы не замечали, что мы, северяне, рожденные от предков, тосковавших по солнцу в сумрачных европейских лесах, можем ощущать истинный вкус жизни только на острие ножа? На грани гибели, на краю пропасти? Спросите хоть у Толефа – почему ему становится хорошо только после трех бокалов шампанского?
– Четырех, – поправил Толеф, поднимаясь из-за рояля, чтобы взять со стола еще один бокал.
– Именно эта особенность арийской души приводила Вагнера в трепет, как совершенно чуждая и непостижимая.
– Почему чуждая? – усомнилась Лу.
– Ведь вы считаете Вагнера антисемитом, не правда ли? – спросил Ян у Клары, игнорируя Лу. Клара молча кивнула, глядя на него завороженно, как кролик на удава.
– А вам не приходило в голову представить антисемитизм Вагнера как обратную сторону его скрытого еврейства? Как специфическое проявление хорошо известной в психологии еврейской самоненависти?
Ури насторожился – совсем недавно он читал нечто подобное.
– Ну и цирк! Вагнер – еврей?! – засмеялась Лу, но Ян умоляюще поднял руку, призывая всех к тишине:
– Еще Ницше писал об этом, за что Вагнеры рассорились с ним навеки.
– Ницше, тоже мне авторитет! – снова усомнилась Лу. – Небось, сводил какие-нибудь счеты.
– Ладно, забудем про Ницше, – легко согласился Ян. – Я приведу вам другое доказательство, физиономическое, так сказать. Я ведь архивный червь, и, заинтересовавшись этой темой, я нашел и наклеил рядом два портрета. На одном – Рихард Вагнер собственной персоной, сфотографированный на склоне лет, на другом – его отчим, художник Людвиг Гейер, который, будучи другом семьи, женился на овдовевшей матери Рихарда, когда младенец еще не достиг и полугода. Многие биографы утверждают, что он – отец Рихарда. И впрямь, сходство этих двоих поражает воображение. Разница между ними только в возрасте, все остальное неотличимо: глаза, нос, складка губ, овал лица. И не меньше поражает имя отчима – Гейер. Известно, что многие немецкие евреи носили имена городов, а ведь под Дрезденом, где родился Вагнер, есть городок Гейер. Да и сам Рихард до тринадцати лет носил фамилию Гейер…
– Великий Вагнер – Рихард Гейер? – ахнула Лу.
– Именно так. Создателем новой немецкой оперы мог бы стать Рихард Гейер.
– Ну Ян, – восхищенно выдохнула Лу – вы даете! Вы что, тоже антисемит?
– Глупости, – рассердился Ян, – из чего это следует?
– Из того, что вы хотите смягчить вину антисемита Вагнера.
– Ну уж и вину, – вступился норвежец то ли за Вагнера, то ли за Яна, – ведь Вагнер никого не убил. А такой мелкий грех, как антисемитизм, можно простить человеку, который написал эту музыку.
– Да и антисемитизм ли это? – воздел руки Ян. – Он ведь всего-навсего хотел открутиться от собственного еврейства…
«…а это, в конце концов, желание вполне простительное», – процитировал про себя Ури, чувствуя, как холодная рука сжимает сердце. Это место из дневника Карла произвело на него сильное впечатление, и он хорошо его запомнил, – там все было именно так. Разве что вместо «откреститься от своего еврейства» Ян сказал: «открутиться». Зато все остальное повторил точно, особенно про два портрета, наклеенных рядом. Да нет, это просто случайное совпадение. Кто, кроме Ури мог прочесть дневник?
Ури прижал локтем свою неразлучную рабочую сумку, чтобы ощутить прикосновение лежащей в ней жесткой пачки листков. Все было в порядке, листки были на месте, разве что кто-нибудь их подменил. Правда, неясно, зачем. Преодолевая настойчивое желание открыть сумку и взглянуть на шифрованные страницы дневника, Ури постарался сосредоточиться на чем-нибудь другом, например, на том, что говорил Ян. А Ян увлекся своим рассказом:
