— Везли, перекинув через лошадь, — пояснил он, потом горячо добавил: — У меня нет пяти дней, мадемуазель!..
— Вы собираетесь бежать?! — изумилась она. — Правду говорят, что Афганистан — страна безумства! Вы себе, мсье майор, представляете, что без теплой одежды, горячей пищи и с такими руками и ногами вы не протянете и десяти часов в горах? От такой авантюры я бы отговаривала вас и летом, а сейчас — зима, декабрь. К тому же, слышала по радио прогноз погоды: провинция Джаузджан с завтрашнего вечера и на шесть дней окажется в плену бурана. У вас нет ни единого шанса!
Он покачал головой:
— У того, кто становится пленником полевого командира шаха Ассандера, шансов еще меньше, мадемуазель Ленски.
— Зовите меня просто Ева, храбрый безумец, — она улыбнулась.
— Тогда можете называть меня Александром, — ответил он.
— Вы с шахом тезки.
— Это не добавляет мне шансов.
— Но он вас до сих пор не убил. Наоборот, приказал оказать помощь, накормить, — возразила она.
— Это на два дня, не больше. Потом, как у него заведено, с меня сдерут кожу и бросят в снег. Я им нужен для минирования дороги за перевалом, чтобы Али-хан, который преследует шаха по пятам, задержался на пять-семь дней.
— Для пленного вы неплохо осведомлены о планах Ассандера, — заметила она. — Я знаю только, что он рассчитывает запутать следы с помощью скорого бурана. Но о вашей роли и подумать не могла. Вы хотите, чтобы я вам помогла с побегом?
— Да, Ева.
Он ждал, что она скажет дальше, наблюдая за ней. Она была очень красивой. И сейчас, когда сознание было полностью ясным, он поражался тому, что эта красота полностью напоминает ему прошлую любовь, которая доставила ему столько страданий. Больше всего поражали ее глаза. Такие же бездумно красивые и чистые кусочки неба, но у Евы они светились странным зеленоватым огнем, который не был отражением горящего в шатре очага. Этот огонь не гас даже тогда, когда ее лицо оказывалось в глубокой тени — глубокое фосфорическое сияние поражало воображение.
Ленски закончила с перевязкой.
— Я буду вам помогать, — ответила она, складывая сумку, потом пододвинула ближе миску с мясом и стала кормить Александра с рук.
Хозяева шатра наконец обратили на них внимание, закончив что-то обсуждать на своем языке.
— Как наш русский друг? — спросил Ассандер.
— Очень плохо, — ответила Ева. — К тому же, он не русский, а украинец.
— Это не имеет никакого значения, и не меняет дела, женщина. Мне необходимо, чтобы он к утру стоял на ногах
— Это невозможно! — она кипела от возмущения.
Он вдруг сделал к ней несколько шагов и схватил за волосы и потянул их с такой силой, что женщина закричала от боли. Саша попытался вмешаться, но шах просто наступил на него ногой.
— Ты, сука, будешь делать то, что тебе приказываю я! Если он не будет утром стоять на ногах — его выпотрошат, как вонючую свинью, а тебя бросят солдатам, а потом, голую, оставят на морозе, остывать от любви, которой у тебя будет вдоволь — это я тебе гарантирую.
Перед тем, как отпустить ее волосы, он дважды наотмашь ударил ее по лицу. Бил сильно, напрягая желваки от ярости. Она не кричала, только смотрела на него с вызовом.
— Если еще будешь так смотреть на меня, сука, — смеясь добавил Ассандер, — прикажу сейчас же выколоть тебе глаз.
Она медленно опустила взгляд. Шах освободил ее волосы, убрал ногу с Александра, и ею же, швырнул в него миску с мясом, угодив в лицо.
— Ешь, неверный, если хочешь еще немного пожить!
Саша сжал зубы, и протянул руку, чтобы дотронуться до Евы, успокоить ее, но кисть безвольно свисала, неспособная ни на что. Женщина заметила его жест, благодарно улыбнулась, но эта улыбка получилась слабой, почти незаметной на окрашенном яростью и пережитыми болью и унижениями лице.
— Этот человек даже не представляет с кем имеет дело, — мстительно прошептала она. Александр хорошо ее расслышал.
Она набрала еще одну порцию вареного мяса в миску, накормила Александра, напоила его, сделала укол морфина и, когда он крепко уснул, начала массировать ему руки, иногда опуская их в теплую воду или растирая снегом. После примерно часа таких манипуляций, его сон стал беспокойным, и когда Саша протяжно застонал, она оставила его в покое, легла рядом, прижалась к нему, нежно поцеловала его воспаленные истрескавшиеся губы.
Снился ему Днепр.
Тяжелая река бурлила, иногда всплескивалась и извивалась тысячами водоворотов, омывала темными водами опоры величавых мостов, и мчалась дальше, успокаивая себя собственной многовековой тяжестью вечности. Он сидел на берегу, смотрел на темную, скрученную в русле в беспрерывный подвижный узор тесноты, воду, дышал свежим ветром, рожденным на неспокойной водной глади. Сверху давил солнечным диском зной. Огромный город за спиной крошил звуками суетной жизни тишину, которая таилась в тени мостов, камышовых плесов, прибрежных деревьев, замирая там пугливой прохладой. На середине реки крутилась одинокая лодка без весел, увлекаемая мрачным течением. В лодке, во весь рост, вскинув ломкие тонкие руки над головой, стояла женщина, одетая в белое платье. Течение уносило ее с каждой секундой все дальше и дальше, а он сидел и провожал ее безучастным взглядом. Зной распалял воспоминания, и Александр начинал волноваться еще неполным переживанием: что-то родное, давно забытое и необходимое виделось ему в этой одинокой женской фигурке в лодке; он встал, чтобы рассмотреть, узнать полностью, но неожиданный прохладный ветер, поднимаясь с воды, омывал его своими струями, успокаивал память и студил беспокойство. Вновь шепчущая что-то тайное и неслышимое тяжелая река, текущая мимо и неотвратимо, как время, как годы, выплескивала на берег со своими волнами тоскующую безразличность.
Проснувшись утром, он уже смог поесть сам. Руки слушались. Может быть, в другой раз неуклюжесть распухших кистей смогла бы его позабавить, но сейчас все, к чему он прикасался, доставляло ему сильную боль. Он задерживал дыхание, чтобы не стонать, пока пальцы, выплясывая странный судорожный танец, пытались оторвать мясо от большого сваренного куска. Но он заставил их работать, и снова задерживал дыхание, чтобы не стонать.
С ногами было еще хуже. К стопам чувствительность вернулась быстро и полностью, но это обстоятельство только ухудшило положение: ожоги горели негаснущим и невидимым огнем, словно кто-то поливал ноги жидким свинцом.
После завтрака, чтобы приручить бунтующие пальцы и кисти и отвлечься от боли в ногах, Саша достал коробок со спичками и пытался из коротких палочек дерева сложить "колодец": параллельно две спички вниз, сверху еще две, и так далее… Получалось не сразу. Он кряхтел, обливался потом, хотя очаг в шатре шаха не горел и было холодно оттого, что в приоткрытый полог струился морозный горный воздух. Через час удалось сложить более или менее удачную конструкцию. Простая забава, с которой мог без проблем справиться малолетний ребенок. Ничего не означающая игра для тех, кому нечего делать. У Александра же она забрала столько сил, что он уснул, не обращая никакого внимания на боль и холод.
