усталое принятие человека, который понял, что мир устроен несколько иначе, чем ему казалось, и решил с этим жить.
— Только вот что, Вася, — добавил он. — Если на следующем обходе я подойду к тебе и начну отвечать невпопад, не разговаривай. Молча уходи. Договорились?
— Договорились.
Он достал новую сигарету, повертел в пальцах и спрятал обратно.
— И ещё. Если увидишь меня в тоннеле, а я при этом не дышу, просто иди мимо. Спокойно. Не беги.
— А если оно пойдёт за мной?
— Не пойдёт. Шалыгин говорит, не пойдёт, значит, не пойдёт. Мужик тридцать восемь лет отпахал и жив.
Он помолчал.
— Но на всякий случай читай молитву. Любую. Я вот «Отче наш» вспомнил, оказывается. Думал, забыл, а нет. Как припёрло, так сразу вспомнил.
Мы пожали друг другу руки и разошлись.
Я вернулся в общежитие, лёг на койку и впервые за двое суток уснул. Спал без снов, тяжёлым, глухим сном, а когда проснулся, за окном стояла ночь, и фонари во дворе горели жёлтыми пятнами, и где-то внизу, под асфальтом, под землёй, под фундаментами домов, тянулись тоннели, в которых мне предстояло работать снова и снова, ночь за ночью, месяц за месяцем.
Я встал, подошёл к окну, прижался лбом к стеклу. Внизу проехала машина, осветив двор фарами. Потом опять темнота.
Стекло было холодным, и этот холод приятно контрастировал с жаром лба. Я стоял так, наверное, минут пять. Внизу двор освещался двумя фонарями, и между ними лежала полоса темноты, и в этой полосе мне на секунду почудилось движение. Что-то шевельнулось у мусорных баков, качнулось, замерло. Я вгляделся. Кошка. Обычная дворовая кошка перебежала из одного пятна тени в другое. Я выдохнул с облегчением и поймал себя на мысли, что теперь буду вздрагивать от каждого движения в темноте. И что это, возможно, навсегда.
Я подумал о мимике. О существе, которое живёт в темноте и учится быть человеком, но так и не научилось. Которое копирует лица и голоса, но не понимает, что за ними стоит. Которое может произнести любое слово, но не знает его значения.
И мне стало его жалко. На одну короткую, иррациональную секунду мне стало жалко это нечто, запертое навечно в бетонных кишках города, обречённое подражать и никогда не стать тем, чему подражает. А потом жалость прошла, и на её место вернулся страх, холодный, тихий, постоянный, как температура в тоннеле. Четырнадцать градусов. Круглый год. В любую погоду.
Через три дня я вышел на смену. Митрич ждал у дежурки, ковырял спичкой в зубах. Жилет нараспашку. Привычно кивнул. Я кивнул в ответ.
Мы расписались в журнале, проверили фонари, взяли планшеты и спустились на путь. Тоннель ждал.
Мы вошли в него молча. И больше не оглядывались. Правда, только один раз, на четвёртом пикете, я услышал позади лёгкий хруст щебёнки. Одиночный, аккуратный шаг. Как будто кто-то ступил и замер, проверяя, обернусь ли я.
Я не обернулся. И шаг не повторился.
