— Блестяще, капитан! Провал Века! Вы побили все рекорды идиотизма.
Быстров оглянулся на мертвое тело.
— Проваливайте, Покровский. Вам тут делать нечего.
— Действительно. Чего, в самом деле, я здесь торчу? Невеста дома заждалась, с пирогами да с самоваром. Кстати говоря, вы обещали мне защитить ее. Я вам помог. То, что вы обосрались, не моя вина. Надеюсь, ваше обещание остается в силе?
Быстров посмотрел Покровскому в глаза. Отвернулся.
— Я выполняю обещания.
Покровский кивнул.
— Надеюсь. Надеюсь, что это у вас получится лучше, чем нынешнее убожество.
— Вы притащились сюда, чтобы издеваться?
— Нет, — Павел перестал улыбаться. Лицо посуровело, взгляд стал жестким. — Я притащился, чтобы кое-что объяснить вам.
— Объясняйте и проваливайте.
— Судья вам не по зубам. Баринов и остальные тоже. Вы должны это понимать. Зависть к Точилину не должна…
— Я не завидую Точилину! — заорал Быстров, понимая, что все на него смотрят, и его акции падают все больше с каждой минутой.
— Хорошо. Но все же будьте осторожней.
Быстров некоторое время двигал челюстями, борясь с бессильной злобой. Ему хотелось ударить Павла, выместить на нем досаду и раздражение.
— Мы подстрелили Его, — Быстров сам понял, как глупо это прозвучало.
— Да. На время вывели из строя. Надолго. Думаю, дня на два.
Быстров раздраженно дернул головой.
— Если вы такой всезнайка, может, объясните еще кое-что?
Павел молча смотрел на него.
— Идемте за мной.
За ними последовал омоновец с автоматом.
Втроем они повернули за угол.
Быстров повернулся к Павлу.
— Ну? Просветите своих неразумных учеников, Павел Юрьич.
Павел оглядел ледяную стену. Взгляд его выражал смертную скуку.
Он повернулся к омоновцу.
— Стрельни. Короткой очередью.
— Это еще зачем? — спросил Быстров.
Улыбка тронула губы Павла. В глазах снова появились искорки веселого превосходства.
Омоновец, расставив ноги, приставил приклад автомата к плечу. Пригнул голову, прищурился.
Автомат коротко пролаял, дернувшись в его руках. Эхо выстрела громом отразилось от стен домов.
Быстров не успел понять, что он видит. На миг ему показалось, пули прошили стену насквозь, и в этот миг она будто стала прозрачной. Он мог видеть сквозь нее следующий двор, часть детской площадки и соседние дома.
Омоновец опустил автомат.
Пули не причинили стене никакого видимого ущерба. Ее поверхность была такой же гладкой, и отливала зловещей синевой.
— Что это значит? — спросил Быстров.
Вздохнув, Павел подошел к стене. Вытянул руку. Коснулся стены. Шагнул дальше. Его рука погрузилась в стену, как в сливочное масло, проткнула ее насквозь.
Он делал все медленно, и теперь капитан ясно увидел, стена стала прозрачной. Он мог видеть руку Павла, вылезшую из стены по другую сторону.
— Видите? — спросил Павел. Лицо его исказила мука. Губы на глазах синели. Брови и ресницы покрывались инеем. Сквозь прозрачность стены Быстров увидел, как Павел шевелит пальцами, будто показывая, что это не фокус, и рука настоящая.
Он вытащил руку из стены. Стена вновь стала прежней… почти. Иллюзия рассеялась, и Быстров теперь видел, что стены на самом деле не существует.
Павел вернулся, протянул Быстрову руку.
— Потрогайте.
Быстров дотронулся до его руки. Пальцы Павла были ледяными.
— Господи… Да у вас обморожение! Вам надо…
— Оставьте. Это всего лишь гипноз, — Павел обернулся, с ненавистью посмотрел на стену. — Можете сами попробовать, если хотите.
— Нет, спасибо. Как вы догадались?
Павел передернул плечами. Он дрожал. Но видимо приходил в себя.
— Вспомните убийство Нестерова. У трупа глаза были на месте, а в морге они вдруг исчезли.
— Точилин не смог этого объяснить.
— Точилин с его рациональным умом не смог бы объяснить ничего из того, что здесь творится. Суть в том, что глаза Нестерова все время были на месте. Вспомните: от чего умерли жертвы Судьи?
— От остановки сердца.
— Да. От воображаемого холода. И от ужаса. Думаю, все они умерли от того, что Судья показал им Свое лицо.
— И что они увидели?
— Думаю, себя. Или лица тех, кому в свое время причинили зло. Может, каких-нибудь чудовищ.
— Гипноз. Точилин так и думал.
— Точилин рыл в верном направлении. Только выводы он делал неправильные. Всегда искал самые простые объяснения. Но Судья и Его мотивы гораздо сложнее, чем казалось Точилину.
— У вас есть свое объяснение?
Павел сунул руки в карманы. Глядя, на стену, продекламировал:
— «И вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит. Очи у Него как пламень огненный. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого. Он был облечен в одежду, обагренную кровью: Имя Ему: „Слово Божие“».
Павел смотрел на Быстрова с прежним мрачным весельем.
— Что это значит? — спросил капитан, косясь на омоновца, который с отсутствующим видом курил в сторонке.
— Я прочел эти строки сегодня утром. Знаете, откуда они?
— Очень похоже на Библию, — Быстров засопел, нахохлившись. Он ничего не понимал, и ему казалось, Покровский над ним издевается.
— Это строки из Откровения. Вот еще, послушайте:
«И увидел я зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне и с воинством Его. И схвачен был зверь и с ним лжепророк. Оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою; а прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами».
— Мне это ничего не говорит.
— Подумайте лучше. «Слово написанное, которого никто не знал». «Истинный, Который праведно судит». И еще, вспомните: на месте преступлений не было ничего необычного?
— Ничего необычного, — раздраженно ответил Быстров. — Кроме надписей кровью на зеркалах, конечно.
— Подумайте еще раз. Не было чего-нибудь странного, неуместного, и на первый взгляд, малозначительного?
Быстров, хмуро взглянув на Павла, наморщил лоб.
— Птицы.
— Что?
Капитан вскинул голову.
— Рядом с местами преступлений всегда собирались птицы. И что это значит?
— Я не могу вам объяснить. Судья — не народный мститель, не маньяк, и даже не ритуальный убийца, начитавшийся Библии. То, что Он делает, может иметь совершенно необъяснимый смысл. Как бы вы ни объясняли это, вы откроете только часть правды.
— Мне совершенно… — начал Быстров. Омоновец, подойдя к капитану, тронул его под локоть.
