Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 140
Алиенора не сдвинулась с места, чувствуя свою раздвоенность. Вчера вечером она попрощалась с дочерьми, ничего не чувствуя в душе, кроме сожаления и печали, когда целовала их холодные розовые щечки. Королева не знала этих детей, рожденных ее утробой. Близость с ними у нее была во время вынашивания, но, когда перерезали пуповину, она уже не участвовала в их жизни. По всей вероятности, они больше никогда не увидятся.
Королева в последний раз посмотрела на своих детей, стараясь сохранить всю картину в памяти, поскольку понимала, что придется прожить с этим до конца дней, а потом повернулась и присоединилась к свите, готовой покинуть Париж, взяв курс на Пуату.
На третий день пути Алиенора и Людовик заночевали в замке Божанси, в девяноста милях от Парижа и ста десяти от Пуатье. Сидя рядом в парадном одеянии за ужином, накрытом хозяином замка, Эдом де Сюлли, они представляли единое целое – королевскую чету Франции, и тем не менее между ними зияла широкая пропасть, отнюдь не заполненная покоем. Оба отчаянно стремились избавиться друг от друга, но их все еще связывал закон. Людовик считал Алиенору виновной в том, что Бог наказал их, не дав сына: она несла грех, а он расплачивался. Он жевал в суровом молчании и отвечал, если к нему обращались, односложными фразами.
Алиенора тоже молчала, изо всех сил сохраняя терпение. Каждый день приближал ее к свободе от этой пародии на брак, но в то же время развод сулил свои проблемы. Поднеся кубок к губам, она заметила, что через зал к ним пробирается гонец, и тут же встревожилась, поскольку только очень важная новость могла прервать трапезу подобным образом. Гонец снял шапку, опустился на колено и протянул запечатанное послание, которое принял распорядитель и передал Людовику.
– Из Анжу, – сказал Людовик, распечатывая письмо. Прочитав несколько строк, он помрачнел. – Жоффруа Красивый умер, – сообщил он и, передав послание Алиеноре, начал расспрашивать гонца.
Алиенора ознакомилась с посланием, продиктованным Генрихом в очень любезном тоне, но без единой подробности. Гонец передал суть случившегося: Жоффруа заболел по дороге домой, после того как выкупался в Луаре, и его предполагалось похоронить в соборе Ле-Ман.
– Не могу поверить, – покачала головой Алиенора. – Я знаю, что ему нездоровилось в Париже, но никак не думала, что болезнь окажется смертельной. – Глубокая скорбь охватила ее душу, глаза наполнились слезами. Они с Жоффруа были соперниками, но в то же время и союзниками. Ей нравилось тягаться с ним в остроумии, она наслаждалась его восхищением. Ей доставлял удовольствие их флирт, к тому же он был так красив – глаз не отвести. – Мир обеднеет с его уходом, – произнесла королева, вытирая глаза. – Да упокоит Господь его душу.
Людовик отпустил гонца, пробормотав обязательные в таких случаях фразы, но глаза его блестели.
– Теперь придется присмотреться к новому графу Анжуйскому, – вымолвил он. – Не знаю, хватит ли у молодого человека духу справиться со всеми обязанностями. Когда он прибыл во дворец вместе с отцом, мне он показался вполне заурядным юношей.
Алиенора ничего не ответила, отчасти оттого, что пыталась свыкнуться с ошеломляющим известием, отчасти оттого, что теперь оно все изменило. А еще она гадала, насколько зауряден в действительности юный Генрих.
– Франция только выиграет, если ей придется иметь дело с неопытным юнцом.
– Он очень любил своего отца, – заметила Алиенора. – Это было сразу видно, когда они приезжали в Париж. И должно быть, безутешен в своем горе.
– Как ему и положено. – Людовик отвернулся к своим придворным.
Королева под благовидным предлогом ушла к себе в спальню и уселась за письмо к Генриху, в котором рассказала, что очень скорбит, и пообещала помолиться за его отца. Она похвалила стойкость Генриха и выразила надежду лично принести ему свои соболезнования в ближайшем будущем. Тон письма не выходил за рамки вежливости, в нем не было ни одного слова, которое мог бы дурно истолковать какой-нибудь Тьерри де Галеран, – уж кто-кто, а он, несомненно, прочтет ее корреспонденцию, если подвернется случай. Королева запечатала послание и велела горничной отдать его гонцу из Анжу. Сама же налила себе вина и уселась перед камином. Она уставилась на красные угольки, думая, что если бы действительно вышла замуж за Генриха, то ей пришлось бы разыгрывать против Людовика политическую шахматную партию и привлечь на помощь все свое мастерство и удачу – иначе не выжить.
Алиенора вступила в Пуатье верхом на пятнистой кобыле, чья шкура напоминала светлую кольчугу. На ее руке в латной перчатке восседала Ла Рина, с белыми блестящими перьями. Небо сверкало голубизной, словно подсвеченное, а солнце, несмотря на подступавшую осень, припекало достаточно сильно. Королеву охватило чудесное чувство свободы и сознание того, что она наконец дома. Тем временем со всех сторон сбегались вассалы, чтобы ее приветствовать. Сначала она не увидела Жоффруа де Ранкона, но заметила в толпе нескольких баронов из Тайбура и Жанси. А потом разглядела и его, сразу узнала темные вьющиеся волосы и высокую прямую фигуру. Он повернулся, и ее сердце снова упало, когда она поняла, что это никакой не Жоффруа, а гораздо более молодой человек, чуть ли не юноша.
Он приблизился и опустился на одно колено, склонив голову:
– Мадам, отец шлет свои извинения за отсутствие и надеется увидеть вас в самое ближайшее время. Небольшое недомогание не позволило ему выехать, чтобы встретить вас, поэтому вместо него приехал я, его тезка.
Алиенора понимала, что Жоффруа не удержало бы в постели «небольшое» недомогание. Ничто, кроме катастрофы, не помешало бы ему прибыть сюда сегодня, и потому в душу закралось беспокойство. Однако она ничего не могла поделать, тем более на глазах у всех, рядом с юношей, который понятия не имел о той глубокой связи, что объединяла ее и его отца.
– В таком случае я желаю ему быстрого выздоровления и надеюсь вскоре его увидеть, – произнесла она и велела юноше подняться.
Он согласно кивнул, но Алиенора заметила сомнение в его взгляде. Они обменивались банальностями, и оба это понимали.
И снова она устроила прием в огромном зале Пуатье. Над тронами, где рядом восседали король и королева, висел шелковый балдахин, расцвеченный золотыми звездами. Ла Рина, примостившаяся на высокой подставке сбоку от Алиеноры, символизировала ее власть. Алиенора не бывала в Пуатье с тех пор, как вернулась из Иерусалима, и хотя декор зала отличался богатством, все здесь требовалось обновить. Кое-где облезла штукатурка, а после чудес Иерусалима и Константинополя убранство казалось ничтожным и провинциальным. И королева поклялась себе, что, как только освободится от этого брака, тотчас отстроит новый зал, который будет лучше представлять статус Аквитании среди королевских дворов мира.
Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 140
