Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 133
При последних, намеренно медленно и с ударением сказанных словах вся кровь, казалось, отлила от лица португальца.
Графиня Шлизерн устремила на него испытующе-вопросительный взгляд.
— Вы мистифицируете нас, господин фон Оливейра, — проговорила она с улыбкой, грозя ему пальцем. — Вы возбуждаете наше женское любопытство для того лишь, чтобы потом, пожав плечами, с таинственностью отказать нам в удовлетворении его.
— С чего вы взяли, графиня? Я мог бы без околичностей рассказать сейчас же, но вы сами, наверное, не простили бы мне, если бы без специального дозволения его светлости своим рассказом я нарушил программу праздника.
— Ах, ваша светлость, это же интересная бразильская история! — обратились молодые женщины в один голос с просьбой к князю.
— Э, а я-то полагал, что ваши маленькие ножки стоят как на иголках из боязни, что танцы будут задержаны, — пошутил он. — Прекрасно, я охотно принимаю в программу праздника историю господина фон Оливейры, а за это мы вычеркнем из нее мужской квартет, который должен был исполняться в лесу.
Что за странный оборот дела! Человек, так сказать, заранее лишенный расположения князя, становится центром вечернего празднества.
Конечно, почва, на которой он стоял, колебалась, она могла изменить ему, как трясина, в которой погибает обманутый яркой зеленью неосторожный путник. Никто не знал этого лучше прекрасной фрейлины. Она бросала на него долгие, многозначительные взгляды. «Не заблуждайся», — предостерегали его темные глаза.
Гизела, до сих пор молча стоявшая рядом с князем и ни разу не решившаяся поднять глаз на португальца в то время как он говорил, поймала эти взгляды, и они кинжалами пронзили ее сердце… Кровь бросилась ей в лицо! Как бывало в детстве, когда, выражая свое отвращение к кому-либо, она отгоняла его рукой, так и теперь она чуть было не подняла свою руку. Слова, полные горечи, готовы были сорваться с ее уст… Безумная! Кто дал ей право вмешиваться? В этот самый момент разве глаза его не искали глаз восхитительной цыганки и не бросали ей долгих, выразительных взглядов, от которых лицо ее вспыхивало таким пламенем?
… Эти два существа уже давно любили друг друга…
И как она могла равнять себя с той девушкой? К ее имени не примешивалось дурной славы, она была прекрасна, умна и держала себя в обществе с неподражаемой грацией. А она?! С этим бледным лицом, неуклюжими манерами, со своим незнанием света она завидует прекрасной, общепризнанной красавице!
В простоте своего сердца она не нашла другого определения жгучему чувству ревности.
Она отвела глаза от красной, унизанной жемчугом шапочки и стала смотреть на темнеющую вдали дорогу, которая вела в Грейнсфельд. Глубокое желание тишины и уединения охватило ее… Прочь, прочь от этого лицемерного света! В одиночестве скроет она свое растерзанное, страждущее сердце. Бежать, не медля ни минуты… В тысячу раз лучше погибнуть ей в эту темную ночь в каменоломнях, чем оставаться здесь, среди порхающей толпы, слушать веселую музыку, смотреть на улыбающиеся лица, в то время как глаза ее застилают едва сдерживаемые слезы.
Она с таким энтузиазмом схватилась за идею посвятить себя любви к ближнему, но как же трудно привести в исполнение эту идею! Могла ли она любить эту тщеславную, лицемерную толпу, у которой ложь была и в сердце, и на устах! Это было выше ее сил…
В каменоломнях мрачно и пустынно; путь мимо них внушал ей ужас… Птицы, порхавшие в то время, когда они вдвоем шли по краю пропасти, и насекомые, своим жужжанием напоминавшие, что жизнь в этой дикой местности все-таки существует, спят в эту минуту, приютившись в своих гнездах или во впадинах скал… Но путь этот ведет в уединение, где она навсегда может скрыться от глаз лживого и лицемерного света…
Прочь, скорее прочь отсюда! Пройти не замеченной этой любопытной толпой через освещенный иллюминацией луг она, конечно, не могла; следовало обогнуть его вдоль опушки леса, чтобы достичь грейнсфельдской дороги, которая проходила совершенно в противоположной стороне от того места, где она стояла. Медленно, со страхом повернулась Гизела к лесу, высматривая, как удобнее незаметно скрыться отсюда.
Но вдруг она увидела перед собой лицо человека с суровыми, резкими чертами, которого знала и боялась, — это был строгий нелюдимый старик из Лесного дома. В руках его была небольшая шкатулка, которую он поставил на ближайшую скамью. На мгновение остановив свой взгляд на Гизеле, он выразительно устремил его на португальца, перед которым в это время стоял возвратившийся из Лесного дома лакей и докладывал о приходе Зиверта.
— О, бриллианты! — раздалось со всех сторон.
Вокруг старого солдата и его драгоценной ноши образовался тесный круг… Минута для бегства была упущена — князь стоял рядом с ней, а графиня Шлизерн, ласково взяв ее за руки, притянула к себе.
Оливейра открыл шкатулку. Содержимое ее действительно обладало способностью привести в восторг сердце светской женщины, и все убеждены были, что бразилец просто хотел пощеголять своими сокровищами. Но кто смог бы прочесть выражение его лица, тот сейчас же убедился бы, что душа этого человека была далека от тщеславия, ибо строгость и мрачная решимость проглядывали на сумрачном челе.
Он быстро начал вынимать одну за другой черные атласные подушечки, усеянные бриллиантами, небрежно откладывая их в сторону. Рядом стояла баронесса с приоткрытым ртом, слегка наклонясь вперед. Мало-помалу взгляд ее стал принимать торжествующее выражение. Замечательные драгоценности, заставлявшие биться ее ненасытное сердце, сверкая разноцветными огнями, появлялись из шкатулки, но это были все большей частью старинные украшения, собранные здесь «коллекционером», ни одно из них не напоминало ее изящной диадемы… Неужели португалец намеренно обманывал ее относительно своего «corpus delicti»?
Но вот, значительно медленнее, чем прежде, поднял он футляр и, немного колеблясь, открыл его крышку. Восклицание изумления сорвалось со всех губ, а прекрасная баронесса в ужасе отшатнулась.
До мельчайших подробностей скопированный с приколотого к ее локонам украшения, на подушке лежал венок из фуксий, который отличался от ее венка лишь одним: «фамильные бриллианты графов Фельдернов» казались потухшими рядом с этим сверкающим чудом ювелирного искусства.
Футляр заключал не только венок: вокруг него лежало такое же ожерелье, как то, что сияло на белой, тяжело вздымающейся груди Титании, и аграф, придерживавший на ее плече газовое серебристое покрывало, сверкал здесь, переливаясь всеми цветами радуги.
Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 133
