И спустя минуту колебаний и сомнений его собеседник заговорил, отводя глаза в сторону от его внимательного взгляда, будто стыдясь того, что Андрею предстояло выслушать…
Анна ходила между цветниками партера позади дома до тех пор, пока не замерзли ноги в тонких ботиночках, не стали ледяными от осеннего холода ладони, которые она безуспешно прятала в рукавах пальто. Она боялась отходить от дома далеко, уходить глубже по аллеям парка, но все же сошла сегодня на одну из аллей, прошлась на пару десятков шагов вглубь и быстро вернулась, тяжело дыша. Еще был жив страх. Слишком живо еще было воспоминание о том, как бежала в сумерках по аллее залесной, как металась между деревьями в лесу. До сих пор ныло все тело, а синяки на руках и ногах еще не сошли, несмотря на все хлопоты над ними Пантелеевны, на все ее холодные примочки.
И рану на скуле неприятно холодил легкий ветер, играющий ныне с прядями ее волос, выбившихся из узла на затылке. Она ушла из кухни на прогулку, не заходя к себе в покои. Только накинула тонкое бархатное пальто, что принесла спешно Глаша вниз, набросила на плечи кашемировую шаль. Хотя надо было бы ее повязать, как эшарп, на голову, подумала Анна, снова вздрагивая при очередном порыве ветра.
Но в дом идти не хотелось. Даже с этого холода. В доме снова будут эти взгляды — сочувствующие, тревожные, подозрительные. Провести девице ночь вне приглядывающих за ней глаз, особенно когда лес и окрестности были полны чужих, тех, кто пришел сюда с явно недобрыми намерениями… Разве это могло остаться без внимания, без расспросов и лишних подозрений?
Потому и предпочитала ныне Анна чаще оставаться в своих покоях, скрываться от остальных в тишине своих комнат. И не стала отныне спускаться на совместное времяпровождение в комнатах первого этажа, и свое место за столом в малой столовой не занимала с тех пор, как ушли чужие из Милорадово. Потому что Анна не могла выносить этих взглядов, что порой устремлялись на нее домашними украдкой.
Даже отец не поверил ей, когда она сказала, что была в сарае всю ночь одна, провалившись в сон только под утро. Оттого и вышла к сторожке только после полудня следующего дня.
— А отчего рана на лице, душа моя? — спрашивал нежно и как-то чересчур мягко отец слабым голосом, трогая ее локоны. — Отчего синяки на руках и ногах? Платье порвано было…
— Я поранилась в лесу. А синяки от того, что падала, покамест бежала от поляков. А что до платья… разве можно по лесу пройтись через ветви и не попортить его? — отвечала Анна.
— Bien, très bien [421], - успокаивающим голосом говорил, соглашаясь с ней, Михаил Львович, но в глазах отца ясно видела Анна неверие. Как и в глазах остальных. Да, они говорили, как удачливо было Анне уйти и укрыться от преследователей, как хорошо, что не попалась им в руки и осталась цела, ведь все так волновались за нее. Но их глаза говорили иное. Нет-нет, да и мелькало в них сомнение и жалость к ней, на злость Анне, душившую ее изнутри.
Потому и уходила она чаще в кухню, когда не хотела быть в одиночестве. Там никто не смотрел на нее ни с подозрениями, ни с жалостью в глазах. Никто не сомневался в ней. Для дворовых она осталась прежней барышней, той самой Анной, которую они знали. Потому и уходила от разговоров, пряталась от домашних, как могла.
Анна все же сняла шаль с плеч и набросила на голову, скрываясь от порывов ветра, неприятно холодившего уши и шею. А потом направилась по дорожке вдоль дома, обходя тот к крыльцу, чтобы пройтись по подъездной аллее немного вдаль и только затем вернуться в дом, где, скорее всего, уже подавали обед. Быть может, подняться к папеньке после прогулки и посидеть у его постели? Смотреть, как он спит — такой бледный, такой похудевший за последние недели.
Иван Фомич после рассказал Анне, что отец долго лежал в постели в тот вечер, закусив губу, пока громили его дом и гоняли с криками дворовых. Только, когда отходили от дома следующим утром, поднялся на ноги, слабый от болезни, и приказал принести ему пистолеты, которые хранил в потайном ящичке в гардеробной.
Ему повезло, как и графине, — их комнаты, уважая седины, французы не стали обыскивать, только попросили сдать самому ценное, что было. Комердин Михаила Львовича тут же по кивку хозяина отдал и запонки, и булавки для галстуков, и несколько брегетов, и даже тонкие шелковые рубахи по требованию одного из солдат. А Настасья, горничная графини, безропотно отдала небольшой саквояж с украшениями хозяйки по ее распоряжению.
— C'est trop peu! [422] — недовольно сказал кирасир, но Марья Афанасьевна только плечами пожала, мол, все что есть. Французы смирились. Только разворошили девичьи покои, в поисках скудных украшений, перевернули вверх дном комнаты Анны, разбили бюро в ее будуаре, прошлись по парадным комнатам и залам.
Зато поляки, вернувшись в темноте ночи в усадебный дом, не церемонились так. Белый от злости Лозинский позволил своим людям забирать все, что глянется глазам, а что не глянется, то разбивать, как «наши мечты разбились ныне». Он приказал всем спуститься вниз, только для Шепелева сделал исключение, поднявшись после к тому в спальню лично.
Сначала он был сама любезность, а голос был тих и спокоен. Отменно скрывал свою злость и разочарование:
— Pardonnez-moi, je vous ai bien donné de la peine [423], - говорил Лозинский, улыбаясь, словно с визитом прибыл в этот дом, а люди, сидящие напротив него на канапе и в креслах, приняли его радушно. — Но в вашей воле остановить все. Только в вашей воле. Не смотрите на меня, как на неприятеля, прошу вас. Я вам не враг. И я могу прекратить сей excès [424] в любой миг по вашему знаку. Смотрите на меня, как на того, кто пришел в этот дом, как на претендента на сердце и руку панны Анны. Ведь именно этого я и ищу, только и всего.
— Отдать вам сестру? Вы потеряли рассудок! — вспылил Петр, бросая на Лозинского яростный взгляд. — Вам уже было сказано, что ваша персона недостойна даже порога этого дома переступать! Не то, что искать расположения Анны Михайловны!
— Что ж, воля ваша, — вздохнул Лозинский притворно разочарованно. — Я желал быть с вами добрым и любезным, как и полагается будущему родственнику. A l'impossible nul n'est tenu [425]. Вы сами сделали сей выбор, — он поднялся на ноги, замер, словно прислушиваясь к звукам, доносящимся из комнат и со второго этажа — грохоту выворачиваемых ящиков, звону битого стекла, треску, с которым отдирали панели в поисках тайников. — Что ж, позвольте за сим откланяться. Мне предстоит в поиски выехать. Я знаю, что ваши девицы где-то подле усадьбы, труда не составит отыскать их. Только зря вы так, monsieur Шепелев. Анна ведь не одна скрывается, с ней определенно и остальные паненки. Увы, все, что станется с ними, когда их отыщут мои уланы, не моя забота. А ведь могло быть бы иначе, коли б иначе и со мной. За сим оставляю вас, monsieur, mesdames. Приятной вам ночи!
