— Прости меня, — прошептала Анна в тишину вечера, снова чувствуя, как сжимается сердце, при воспоминании о той тоске и боли, что наполнили глаза Андрея, сменяя в них ярость. Как резко он отпустил ее, оставил одну и ушел прочь. — Прости меня…
В тот вечер Анна написала ответные письма в Москву, чтобы пустить их далее по почтовому пути с самого утра, послав одного из конюхов в город. К Марье Афанасьевне, в котором осторожно намекала, что данное ею обещание выполнено, что об итогах этого она просит смиренно узнать саму графиню из первых уст. Писала, что будет молить Господа и святых не только о сохранности Андрея, но и о скорейшем выздоровлении графини.
К Софи написала, надеясь узнать о семье и родных Андрея больше, наладить с ними добрые отношения, пусть и «пользуясь таким печальным поводом», как Анна упомянула в послании к той. И к тетушке, как просил ее недавно брат, памятуя о переменившемся положении той.
— В нашем нынешнем положении, Аннет, родственниками никак не можно пренебрегать, сама понимаешь, — говорил он ей тогда. — Пиши ей, о чем пожелает душа твоя, хотя бы о пустяках всяких. Лишь бы помнила о нас и о той милости, что когда-то получила в этом доме.
Анна бы еще с большим удовольствием написала к Павлу Родионовичу, чтобы развеять неизвестность, висевшую над ней темной тучей, разогнать тревоги и подозрения. Но писать к мужчине… разве смела она? Пришлось осмелиться спустя время пойти с этой просьбой к Петру, когда тот вернулся с хозяйственного двора к вечеру.
— Писать к Павлишину? — поднял тот удивленно брови, отложил бумаги в сторону, которые просматривал на тот момент. — К Павлу Родионовичу? К чему мне то?
— Вести узнать из первых уст о ходе армии, — ответила Анна уже заранее заготовленной репликой. — Мы же с большой задержкой те узнаем. Покамест в столицу дойдет, а после и до нас! А так бы сразу… из первых уст!
— Мне есть, у кого узнать и без Павлишина о том, — отказался Петр. — Пара хороших товарищей осталась в строю. Они и пишут. Обо всем.
Он так странно выделил в речи последние два слова, что Анна не могла не насторожиться невольно, обратилась вся во внимание, пытаясь разгадать то, что имел в виду брат.
— А даже если буду писать к Павлишину, — спросил он, устремляя на нее внимательный взгляд. — Что мне написать от тебя? Ты ведь за тем тут хвостом метешь, как лисица. Что узнать у Павлишина?
— О его здравии, благополучно ли тот служит ныне, — и ввернула между делом, пытаясь выглядеть равнодушной. — Передал ли тот до адресата, что обещался.
Петр вдруг улыбнулся широко и довольно, удивляя ее, потом протянул руку через стол и коснулся ее ладони.
— Ты верно поступила, ma chere. Конечно, он мог бы стать ныне после кончины графини самой лучшей партией, что мы могли бы желать. Но все же! Tout est pour le mieux [459]. Да и кто ведает, сколько графиня задержалась бы на этом свете до того?
Анна отшатнулась назад, потрясенная его словами, не понимая, о чем он ведет речь.
— Что ты говоришь, Петруша? Ты полагаешь, я вернула кольцо через Павлишина? — переспросила она, и улыбка исчезла с лица брата вмиг. — И как можно говорить такое?! О смерти…
— Тогда что именно ты передала через него? — Петр вдруг посерьезнел, нахмурил лоб. — И для чего? Mon Dieu, Annette! Что ты снова натворила? Я думал после того, что ты сделала, меж вами все кончено. Да разве можно иначе после того?
— Я хочу вернуть все! Слышишь? — Анна вырвала руку из пальцев брата, вскочила с места и заходила взволнованно по кабинету, сжимая руки. — Коли б ты был им, простил бы мне? Коли б я покаялась? Упала в ноги? Заверяла в любви, просила о прощении? Ты бы простил?
Она так резко повернулась к брату, что подол платья хлестнул по ногам, замерла, ожидая его ответа. И побледнела, когда он ответил «Je ne sais» [460], а потом поманил ее к себе, прося тем самым подойти ближе, встать подле него. А затем Петр развернул Анну к окну.
— Что ты видишь, ma chere? — тихо спросил он, и она вгляделась в темноту за окном.
— Снег падает. И только, — пожала плечами она, сдаваясь спустя минуту после того, как тщетно напрягала зрение, пытаясь увидеть то, что видел Петр в окне.
— Не смотри за окно. Смотри в стекло, — сказал он, и Анна взглянула в отражение, которое виднелось в окне на фоне темноты вечера поздней осени.
Петр, сидящий в кресле — усталый, хмурый, в расстегнутом сюртуке и с развязанным галстуком. С растрепанными волосами, в которые он запускал пальцы еще недавно, пытаясь увидеть в бумагах желанные цифры, да только не сходилось, никак не сходилось. Она сама — чуть похудевшая за минувшую осень, в простеньком хлопковом платье с длинными рукавами, с косами, уложенными кольцами на затылке. Растерянная, встревоженная, испуганная… Такой беззащитной ныне вдруг увиделась сама себе в отражении, такой слабой.
— Что я должна увидеть? — пожала плечами Анна, не понимая, к чему клонит брат. Взглянула на него сверху вниз, хмуря лоб в недоумении.
— Единственное богатство Шепелевых ныне, ma petite sœur [461], - ответил тихо Петр, а потом вдруг схватил ее ладони, сжал их легко. — Иногда следует отпустить прошлое, чтобы иметь будущее. Не только собственное будущее, ma chere…
Они долго смотрели друг другу в глаза, будто каждый пытался что-то отыскать во взгляде своего vis-a-vis. А потом Анна покачала головой медленно, отказывая брату в той мольбе, что прочитала в его взоре.
— Je ne veux pas![462]
— On n'échappe pas à son destin, ma petite sœur. Helas! [463]
Вести о смерти графини Завьяловой пришли в Милорадово только спустя седмицу после ее похорон в склепе на монастырском дворе в подмосковных землях, некогда принадлежащих ее покойному супругу, а ныне перешедших под руку ее племянника. Как и земли под Петербургом, Псковом, Тверью, Рязанью, Гжатском вместе с людьми и всем, что находилось на них. Дома в Москве и столице, мануфактуры и заводы, что приносили немалый постоянный доход. Все это сделало в один день ее наследника весьма богатым человеком, позволяя никогда более не тревожиться о хлебе насущном и следующем дне.
Эти известия привезли в Милорадово с очередным пакетом почты, которую доставили одним ранним ноябрьским утром.
— Вот ведь повезло Оленину! — щелкнул языком Петр, когда дочитал последние строки некролога в «Санкт-Петербургских ведомостях», в которых перечислялись заслуги покойного супруга усопшей перед империей. — Хотя к тому все и шло.
— Аннет будет огорчена, — ахнула Полин, поднимая голову от акварели, которую рисовала, сидя у окна, оглянулась в сторону двери, словно вот-вот в салон должна будет войти сестра Петра. — Она так сблизилась с ее сиятельством, пока та гостила в Милорадово. Упокой Господи рабу твою Марию, — перекрестилась спешно, чуть неуклюже.
