больше нет, и ее милой златовласки — дочки тоже?
Девушка щакончила обрабатывать раны Маддалены. Проснувшийся Лелек в мятом халате стал открывать какие — то ящики, потом, найдя нужное, вывалил перед женщиной коробочки с косметикой.
— На. Дарю. Найди себе другую аптеку. Выход найдешь сама.
Когда за прихрамывающей женщиной закрылась дверь, Лили, плача, бросилась к Лелеку.
— Это война, Лили, это война. Здесь нет ни правых, ни виноватых, — Лелек гладил девушку по голове. — Кажется, мы с тобой остались без завтрака.
Лелек знал о депортированных и пропавших без вести гораздо больше, чем рассказывал Лили, однако, несмотря ни на что, оставался в аптеке, стараясь помочь жителям квартала. Он мог бы уехать, так как относился к свободным гражданам, и с его родословной был полный порядок. Но Лелек не покидал закрытый квартал, в последнее время Ковальски и вовсе все чаще отпускал лекарства в долг. В очередную свою вылазку из города он заложил в ломбарде парюру, доставшуюся от маменьки. Полученных денег должно было хватить на какое — то время. Матушка Лелека совершила чудовищный мезальянс. Дочь графа выскочила за конторского служащего, наплевав на волю родителей, желавших пристроить кровиночку повыгоднее. Юная графиня доверилась своему сердцу и ничуть об этом не пожалела, отец Лелека окружал жену, а затем и появившегося сына любовью и заботой. От маменьки остались драгоценности, да медальон с фотографией, где юная девушка радовалась жизни и любимому мужчине. Лелек решил, что медальон пока продавать не будет.
Глава 19
Шло время, и жить становилось все сложнее и сложнее. Кенигсгвардейцы запретили жителям квартала выходить за пределы стены, и стали зверствовать еще больше. Теперь людей регулярно собирали на площади, и стражники зачитывали списки тех, кто по каким — то неведомым причинам, признавался неблагонадежным. Власти разлучали семьи — те, кто пытался возмущаться, получали сапогами по ребрам или пулю в лоб.
Теперь в аптеке круглые сутки находились люди. Посетители старались улыбаться, читали контрабандную прессу, которую неведомым образом доставал “из — за стены” Юлиус, делали вид, что радуются победам кенига, и притворно сочувствовали потерям войск союзников. Почти все считали, что война будет еще длиться и длиться. Почти все знали, что скоро придет и их черед, или их близких.
Иногда Лили казалось, что жизнь в обнесенном стеной квартале страшнее боев и бомбежек. Они с Лелеком не успевали привыкнуть к кому — то, как сразу же становились свидетелями того, как этого человека забирали. Очень часто за депортируемым следовала вся семья. Лили больше не верила в уверения Лелека о том, что семьи отправляют в трудовые лагеря, работать на поля или на заводы, строить величие кениграйха.
Лелек, как мог, помогал жителям квартала и в этих безвыходных ситуациях. Отправляясь за заказанным морфием, порошками и тинктурами, Ковальски, по просьбам жителей, прятал у доверенных людей “за стенами” немногое нажитое оставшихся в квартале людей. И конечно, аптекарь регулярно снабжал опиатами и стражу, надеясь тем самым умилостивить кенигсгвардейцев, веря, что алкогольно — наркотическое забытье уведет церберов в мир грез, и на какое — то время отвлечет от мирской суеты.
Лили бежала домой, сегодня стражники объявили об очередной депортации. Девушка все думала, кого отправят из закрытого города на этот раз. Лили заметила мальчишек, играющих в футбол. Если еще полгода назад ребятня была похожа на обычных играющих детей, мальчишки весело носились по мостовой, гомонили, иногда переругивались из — за недостаточного умения своих товарищей играть в футбол.
Сейчас же Лили бросилась в глаза их прозрачная худоба, и затравленные глаза, и готовность бежать врассыпную при малейшем звуке шагов или поскрипывания по дороге автомобильных шин.
Девушка вытащила из кармана горсть леденцов и отдала мальчишкам. Леденцами с Лелеком расплачивался старый часовщик, посетитель все норовил всучить брегет своего дедушки, в качестве платы за микстуру от ревматизма, но Лелек неизменно отказывался. Благодарный мастер часовых дел однажды принес стеклянную вазу, полную лимонных карамелек. Карамельки отдавали сицилийскими лимонами, и притупляли чувство голода.
Теперь Лили с Лелеком далеко не всегда удавалось нормально поесть. Лили наспех укуталась в теплую шаль. Она вспомнила, как жители закрытого города, узнав, что у девушки украли чемодан, делились с ней одеждой. Тогда Лили с благодарностью приняла дары, девушка решила для себя, что обязательно отплатит всем горожанам добром. Суровые, мрачные кенигсгвардейцы снова вывели жителей на площадь, некоторые из горожан покинут квартал в неизвестном направлении. Стражник громко зачитывал списки неугодных, а Лили смотрела, как потухает свет в чьих — то знакомых ей глазах. Сегодня среди неблагонадежных оказалась и супруга известного хирурга Розенбаха, который “дружил” с гвардией, и оказывал большую помощь жителям квартала. От Лелека Лили знала, что доктор Карл помогал горожанам перебраться в Америку, Швейцарию или Португалию. Сейчас в грузовик загнали и медика с супругой, кто знает, стало ли кенигсвардии известно о деятельности врача.
Лили видела, как супруга Розенбаха, всегда такой улыбчивая и вежливая, невозмутимая в любой ситуации — сейчас эта женщина плакала и умоляла мужа сообщить гвардии о том, кто он такой, и возможно, его никуда не заберут.
— Нет, Эмма, я поеду с тобой, и это не обсуждается! — твердил доктор, а сам обнимал плачущую супругу и сухими губами вытирал слезы. — Вместе до конца, неважно где!
У девушки больно сжималось сердце, глядя на эту пару. Но ещё больнее было от того, что они не могут никого спасти. Доктор Карл, стоя в грузовике среди молчаливых жителей, вдруг заметил взгляд Лили, грустно улыбнулся ей и что — то сказал. Лили скорее прочла по губам, чем услышала: "Все будет хорошо".
* * *
Стража кенига, подобно гигантскому голодному удаву, захватившему жертву, ещё больше сузила кольца, ещё сильнее усилила надзор над городом: квартал обнесли колючей проволокой, а тем жителям, чьи окна выходили в сторону разоренного войной города, запретили выходить на балкон. Кой — кому балкон вообще заколотили.
Контрабандная пресса, которую по — прежнему доставал Юлиус из — за стены, сообщала о победах кенига, и о величайшем со всех времён евгеническом проекте по выводу чистой расы. Поэтому всех нечистокровных граждан вывозили за пределы страны. Лили не могла с этим смириться. Уезжали люди, ставшие ей близкими, люди, с которыми она делила и горести, и нередко последний кусок хлеба.
В закрытый квартал прибывали новые жители — растерянные, уставшие, иногда битые, со следами синяков на бледных лицах, с немногим сохранившимся скарбом. Новоприбывшие занимали места депортированных семей, или же находили приют у старожилов города. Никто не
