— Я рад, что панна стала делать такие шаги в этих землях. Я неустанно молю Господа о том, чтобы эти шаги привели панну в лоно истинной церкви, где ее место, коли она решила стать хозяйкой этих местечек и этих волостей. Панна не спорит? — поднял он удивленно брови, улыбаясь еще шире.
— Неисповедимы пути Господни, — ответила Ксения, и отец Макарий перекрестился со словами: «Истинно все в Его руках!».
— Я слыхал, панна делала жертвы православным, посылала к ним серебро, — произнес он, и теперь настало время Ксении удивляться тому, что ее тайный дар своим братьям по вере через сына Марыли, стал известен ксендзу. Даже Владислав не ведал о том, как и Ежи, у которого брови при этих словах взметнулись под самый околыш шапки. — Нет, я не сужу панну. Да не судите, и не судимы будете, завещано христианам. Но я был бы рад, ежели подобное благочестие панна могла бы творить в нашем храме. Так было бы куда лучше. Для всех.
Он заметил, что Ксения поманила себе Ежи, стоявшего у своего коня, что-то прошептала ему, и тот передал ей кошель, что снял со своего пояса. Замахал руками, когда Ксения протянула этот кошель с монетами ему.
— Нет, нет! Я речи вел не к тому! — проговорил отец Макарий, отказываясь от дара Ксении, но та не опустила руки.
— Прошу, — прошептала она. — Пусть в костеле горят свечи за пана Владислава.
— Я и так ставлю их, без всякой деньги, — проворчал отец Макарий, недовольный тем, что его заподозрили в обратном. Ксения улыбнулась грустно в ответ, покачала головой.
— Я верю. Пусть будет поболе свечей. Я боюсь, что мои молитвы не охранят его. Быть может, латинянские патеры оберегут его лучше. А злотые… Пустите их на нужды костела. Я ведаю, что в Адвент Заславские делают дары церкви. Пусть это будет их началом.
На обратном пути в Замок в санях стояло молчание. Обычно говорливая Малгожата вдруг примолкла, не нарушала тишину и Ксения, погруженная в свои мысли. Да и Ежи даже не оборачивался на паненок в санях, обогнал их и встретил уже во дворе Замка, подавая руку, чтобы помочь сойти.
— Достойные шаги творишь, — прошептал он Ксении, спуская ее из саней первой. — Жаль только, что слишком поздно, боюсь, за ум взялась, — Ежи взял ее под руку и повел внутрь Замка, предоставляя слугам позаботиться о Малгожате. — Расположив к себе ксендза, ты приобретаешь отменного союзника против толков о твоем ведовстве. Но навещая по-прежнему Марылю, ты снова все сводишь к началу, откуда стала подниматься. Прекрати то, вот мой совет панне.
— Я сделаю то, — пообещала ему Ксения, но добавила. — После следующего дня. У православных Рождество следующего дня. И я бы хотела разделить ночное бдение с ней.
— Она под Унией, — напомнил ей Ежи, сдвигая брови, Ксения лишь головой покачала.
— Только для вас, латинян. Только на вид…
— Я сам провожу панну, — проговорил Ежи после недолгого молчания. — Быть может, так не будет худо после. Пан Владислав будет зол… Ох, и заноза же панна! Ох, и заноза!
Как и обещал Ежи, следующим вечером, когда Ксения собралась в лесную избу, пошел вместе с ней, оберегая ее от любой опасности, с которой она могла столкнуться в зимних сумерках, хотя и ругался вполголоса на нее, аккуратно ступая по едва видной в свете факела тропе среди сугробов. Ксения никому не сказала, куда направляется, удалилась для вида в свои покои, упирая на то, что хочет побыть одна, что устала от говения перед Святой полуночью.
Ежи знал, что православные почти ничего не едят в дни своих постов. А в нынешний день Ксения вообще не взяла в рот ни крошки, все читала молитвы, запершись у себя в покоях, и он всякий раз хмурил брови, видя, как она шатается на неровном снегу, оступаясь, в глубине души и боясь, что она вот-вот хлопнется в обморок, и желая этого. Ведь если она потеряет сознание, ему только и останется, что отнести обратно в Замок, разве нет?
Но Ксения упрямо шла вперед, освещая себе дорогу факелом, останавливаясь на месте, когда слышала подозрительный звук из леса. Пару раз ей казалось, что она слышит волков, но Ежи успокоил ее, сказал, что она ошиблась, что волков в этом крае леса нет — слишком близко к жилью да охотничьим тропкам.
— Это ж не Бравицкий лес, вот там зверья не перестрелять, — бубнил он себе под нос. — А тут… одно название, а не зверье.
Но Ксения видела, оборачиваясь, как Ежи сжимает ладонью рукоять сабли, что висела у него на поясе, как озирается по сторонам, вглядываясь в сгущающиеся сумерки.
Они вскоре вышли к домику Марыли, но выяснилось, что пришла Ксения зря — та еще с самого утра уехала в соседнее местечко к роженице. Оставаться и ждать Ксения не желала, потому повернули обратно. Ей даже показалось, что они быстрее дошли до «черных» ворот, через которые выходили в конце светового дня. Хотя обратная дорогая всегда кажется короче.
Вернувшись в Замок, Ксения не стала задерживаться, а сразу прошла к себе, предварительно забрав из кухни сочиво {1}, что предусмотрительно, по какому-то наитию, она сумела сделать самостоятельно накануне. Это был ее первый опыт, и он наполнял ее душу такой гордостью, что даже пришлось дать зарок прочитать несколько покаянных молитв, раскаиваясь в собственной гордыне.
Ксения торопилась опуститься перед иконами в своей спальне, понимая, что уже в это время где-то там под расписным куполом церкви стоят ее родичи на повечерии, поют вслед за певчими слова святых песнопений. Она взглянула на лик Спасителя, освещенный тусклым светом тонкой свечи, что горела в лампадке перед образами, и тихо зашептала нараспев:
— Молитвами святых отец наших Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. Аминь. Слава Тебе Боже наш, слава Тебе!
Ей вдруг привиделась церковь в батюшкиной вотчине. Небольшая, но каменная, с росписью под куполами и золотыми окладами образов — Калитин щедро жертвовал на нужды церкви и в стольном граде, и у себя в землях. На Рождество обычно она была битком набита, многие приходили послушать о рождении Иисуса Христа, многие хотели почувствовать в эту ночь благодать, что снисходила на верующих.
Но Калитины стоят свободно, вокруг них круг свободного пространства — никто из хлопов не подходит близко, соблюдая строгую иерархию: возле боярина и семьи вначале ключник и дворецкий с женами и детьми, сотник, затем остальная домашняя челядь. Уж только после дворовых могли занимать места холопы.
Тихо потрескивают свечи. Приятно пахнет ладаном. Дивные голоса певчих из хора, который лично отбирал иерей вотчины Калитина, разносятся по церкви, наполняя душу ожиданием чего-то благостного, ожиданием святого праздника.
— Рождество Твое Христе Боже наш, возсия мирови свет разума: в нем бо звездам служащии, звездою учахуся, Тебе кланятися Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока: Господи слава Тебе! {2} — поет тихо Ксения праздничный тропарь {3}, вторя певчим, чьи голоса слышала в своей голове ныне. Слезы катятся одна за другой по ее лицу, но она даже не чувствует их. Ведь она там, в церкви батюшкиной вотчины, стоит подле отца.
