За столом Ксения в отличие от предыдущих вечеров больше слушала, чем говорила, и только улыбалась уголками губ в ответ на шутки. Пан Тадеуш, как ни пытался побороть ее дурное настроение, так и не смог. Да и Владислав был явно чем-то озабочен, хмурил лоб, сидел на своем привычном месте во главе стола, напряженно выпрямив спину и расправив плечи.
Шляхта переглядывалась, обмениваясь друг с другом невысказанными предположениями глазами да мимикой лица, полагая, что власть московитки над ординатом пошатнулась. А когда Владислав вывел на генсий панну Ефрожину, то по залу прокатились уже шепотки и улыбки, полные довольства — им было приятно, что между красой русской и величием шляхтянки пан ординат все же выбрал последнюю.
Перед явно огорченной, хотя и пытающейся скрыть это Ксенией, склонился в поклоне пан Тадеуш, приглашая на танец, и когда та коротко кивнула, едва переборов желание развернуться и уйти прочь из залы из-под этих ехидных и полных превосходства взглядов, завладел ее рукой.
— У пана Владислава нет выбора, пусть панна поймет его. Auribus teneo lupum {2}. Именно то! — а потом заметив непонимающий взгляд Ксении, пояснил. — Ныне он будто по бревну ходит над глубокой канавой и весьма рискует упасть вниз. Канава неглубока, он сможет найти в себе силы выбраться, полагаю. Я огорчил панну? Не желал того вовсе, готов клясться в том. Пусть панна простит мне мою аллегору {3} и не пускает в душу тревогу. Пан Владислав сумеет выбраться, даже если упадет.
Как же ляхи любят говорить заковыристо, думала Ксения позднее, когда лежала в тишине своей спаленки, слушая тихий треск поленьев в камине. Она соединяла кусочки того, что уже знала от слуг, от пана Тадеуша, от Ежи в единую картину, и та ей вовсе не нравилась. Нет, у Ксении не было ни малейших сомнений в том, что Владислав может измениться к ней в чувствах. Но она ясно понимала, что их брак желанен только им двоим.
Она вдруг подумала о том, как поступила бы ее собственная родня, если б, к примеру, Михась привел женой на их двор католичку из земель ляшских. Пришлось признать со вздохо, что почти уверена в том, что никто из родичей не поддержал бы брата в желании сделать женой девицу чужого народа. Народа, что ныне проливает кровь русскую, что всегда вел войны с Московией. И случись бы то еще до того дня, как Ксения встретила Владислава там, на дороге, она бы первая среди остальных возненавидела бы невестку, как бы ни страшен был ей этот грех.
И кроме того, Ксения прикусила губу, кроме того ляшской девице пришлось бы переменить свою веру на греческую. Иного и быть не могло! Иначе, она бы даже порога терема отцовского не переступила бы, как никогда не пускали в дома стольного града заморских купцов.
Следующим утром рано выехали на соколиную охоту, несмотря на ударивший мороз, что больно кусал за щеки и так и норовил пробраться под теплые одежды. Ксения не смогла и тогда сдержать своего недовольства, и оно ясно читалось во время охоты у нее на личике.
Владислав заходил к ней перед выездом, но только молча наблюдал за тем, как ей помогают облачиться в теплое платье из тонкой шерсти, выкрашенной в васильковый цвет. Он молчал, но в этом молчании Ксении вдруг почудилось отчуждение и какой-то холод. А когда он без всяких лишних слов поцеловал ее ладони, пряча глаза от ее взгляда, в душу снова вкралась тоска, сдавило грудь ледяная рука сомнения, которое она так тщательно гнала от себя прочь этой ночью.
Да еще эта панна Ефрожина! Ксения взглянула поверх головы возницы, что правил ее санями, вперед, в голову отряда охотников, ехавших верхом. Именно там должна быть и панна Ефрожина, пожелавшая быть на охоте не в санях, как другие паненки и пани, а на белой статной лошадке. Ксения только губу прикусила, заметив, как открыто залюбовались панной шляхтичи, когда она с помощью слуги заняла место в седле. Стройная, в алом бархатном плаще, богато затканном золотыми нитями, что красивыми складками опускался на круп лошади. Аграф с рубиновыми каплями на шапке, пышный мех белоснежного горностая на каштановых кудрях. На золотых волосах Ксении этот царский мех словно терялся, смотрелся совсем не так, а тут…
И как панна погнала свою лошадь вместе с остальными всадниками! Будто позируя перед мужчинами, что поспешили следом за панной, не желая отставать от нее. Разумеется, панна заняла место в голове, рядом с братом и Владиславом. Ну и, конечно же, у панны Ефрожины был свой сокол, который сидел на широкой кожаной перчатке, с неудовольствием отметила Ксения. Ныне, на этой охоте, когда ей только и оставалось, что сидеть с открытых санях со своими паненками да наблюдать за полетом хищных птиц, ищущих острым глазом на снежных просторах добычу, она жалела, что не уступила когда-то Владиславу и не стала учиться ездить верхом, считая это неприемлемым для себя. Тогда бы именно она, а не панна Ефрожина сидела в седле лошади, стоявшей так близко к валаху Владислава, и о чем-то говорила ему, слегка приподняв вверх лицо. Именно она, а не панна Острожская запускала сокола вверх под улыбку Владислава.
Ксения вернулась в Замок еще в более дурном настроении, чем покидала его. Она говорила себе, что всему виной лишь неприятное происшествие на охоте, которое привело к буре слез и упреков дам в сторону охотников, а сама Ксения из-за того до сих пор была бледна, несмотря на то, что сердце бешено билось в груди, разгоняя кровь по жилам. Хотя Владислав весь путь обратно ехал только подле ее саней, отстранив ее неизменного спутника, пана Тадеуша. Он шутил с паненками и всячески пытался подбодрить их, развеселить их, заставить забыть о той трагической добыче, что в числе прочих досталась охотникам.
Но ледяные щупальца какого-то предчувствия уже протягивались к сердцу Ксении, и хотя она улыбалась в ответ своему коханому, ее глаз эта улыбка так ни разу и не коснулась.
Перед ужином в дверь покоев Ксении постучали. Молоденький слуга из свиты бискупа попросил панну пройти в библиотеку, где ее будет ждать пан епископ. Дядя Владислава провел там почти весь день, насколько было известно Ксении. Он не поехал на охоту, предпочитая выезду на мороз неспешную беседу с паном Янушем Острожским, который также отказался от азартного развлечения. У епископа еще было время переговорить с Владиславом обо всем, что удалось узнать в ходе разговора с магнатом Острожских земель, но сперва он решил увидеться с русской панной.
Ксения скользнула в комнату так тихо, что бискуп не сразу заметил ее, оттого и вздрогнул, когда она приблизилась к его креслу перед камином. Он не стал подниматься, сославшись на больные ноги, показал на кресло, стоявшее напротив, призывая ее занять это место. Епископ заметил сразу и бледность Ксении, и ее чересчур блестевшие глаза в свете огня в камине.
