Та «недружественная» статья обошлась мне очень дорого: цензоры с милой улыбкой зарезают половину моих материалов и мне приходится чуть ли не в два раза больше работать.
Чтобы разжиться хоть какими-то новостями, я подписался на услуги «Бюро газетных вырезок», и каждое утро курьер приносит мне толстую папку, набитую извлечениями из «Правды», «Гудка», «Труда» и еще двух десятков изданий. Перелицевав статью, уже прошедшую цензуру, я могу настаивать на том, что это официальное сообщение и его можно и нужно переправить через границу.
Но моя добыча скудеет день ото дня. После разгрома оппозиции стало ясно, что рассуждения о том, по какому пути должна идти страна, до добра не доводят. В Москве проводятся бесконечные съезды и заседания, на которых ораторы умудряются говорить очень много, но совершенно беспредметно. Чтобы обезопасить себя от обвинений в вольнодумстве, они ссылаются на высказывания Ленина и Маркса и используют проверенные формулы о «борьбе с мелкобуржуазной толщей» и «курсе на союз с крестьянством». Кто разберет, что они имели в виду на самом деле? Никто. Вот и славно!
Многие из моих коллег думают, что в Кремле есть какой-то тайный план развития государства, только большевики никому о нем не говорят. Честно говоря, я в это не верю. Все надежды Советов были связаны с Мировой революцией – причем не в Азии, а в Европе и Америке, то есть там, где есть высококвалифицированные рабочие. Мол, объединившись в одно государство, передовые трудящиеся бесплатно, в порядке классовой солидарности, помогут отстающим наладить производство и быт.
А если Мировой революции не будет, то как российским большевикам восстанавливать хозяйство? Ведь в СССР почти не выпускаются качественные товары, и при этом их себестоимость намного выше, чем на Западе, из-за огромных бюрократических издержек и ошибок в управлении. Директорами государственных предприятий ставят не самых толковых, а самых верных людей, которые порой не имеют никакого образования. А в частном порядке выпускается только то, что можно сделать в маленькой мастерской – желательно в подпольных условиях, чтобы не платить налоги и не получать десятки разрешений. Спрос будет в любом случае – даже на откровенный брак: ведь конкуренции нет!
Отказ от идеи Мировой революции породил целый шквал новых предложений, которые должны превратить СССР в цветущий рай – на зависть мировой буржуазии:
А давайте заменим семидневную неделю пятидневной, чтобы каждый пятый день был выходным!
А давайте все будут трудиться в две смены, вместо одной, – чтобы не простаивали ни станки, ни канцелярские столы и стулья!
Давайте введем плановое хозяйство и в едином порыве поднимем экономическую и военную мощь государства!
Все это замечательно, но только непонятно, откуда возьмутся деньги на такие масштабные эксперименты? Впрочем, жизнеспособность великих проектов никого не волнует: в СССР существует две реальности – одна настоящая, а другая – воображаемая, основанная на красивых лозунгах и бог весть откуда взявшейся статистике. В магазинах днем с огнем не сыщешь сметаны, но, судя по отчетам, ее производство достигло невиданных высот. И так во всем: сплошные газетные победы на фоне пустых полок.
Чтобы удержаться на плаву, мне приходится тасовать слова, события и людей, и я уже не задумываюсь о моральной стороне дела – это единственный способ благополучно отправить телеграмму в редакцию.
В стране начались массовые репрессии, направленные против спекулянтов, – правительство обвиняет их в том, что они завышают цены. Я прихожу к цензорам с заметкой «Расстрел восемнадцати человек» и надеюсь выторговать безликие «Беспощадные чистки».
– Ну куда это годится? – возмущается Вайнштейн. – Кому нужны эти спекулянты? Нет, это мы отправить не можем!
– Это официальное сообщение «Известий», – напоминаю я. – Или вы считаете, что «Известия» искажают линию партии?
Вайнштейн делает вид, будто не расслышал мою фразу.
– У нас фабрика-кухня открылась, – говорит он, пододвигая ко мне соответствующую вырезку из газеты. – Вы же друг Советского Союза? Вот и пишите о том, как мы заботимся о трудящихся!
Я тоже делаю вид, что у меня плохо со слухом, и ставлю на вырезку портфель.
Некоторое время мы болтаем о морозе и репертуаре московских театров. Потом я возвращаюсь к спекулянтам:
– Я понимаю, что вам хочется рассказать о фабрике-кухне, но она, к сожалению, не интересует моих редакторов.
– А чего же им надо? – с обидой спрашивает Вайнштейн.
Я горестно вздыхаю:
– Им подавай кровищу.
Цензура сдается на «Решительных чистках», ставит печать, и я бегу на телеграф.
«Перебои с мукой» у нас превращаются в «Задержки с вывозом огромных запасов зерна», а «Нехватка мяса» в «Торжество идей вегетарианства».
Зайберт рассказал мне, что когда он узнал о высылке в Сибирь взбунтовавшихся казаков, эта новость пересекла границу в следующем виде: «Государство обеспечило переезд нескольких кулацких семей на новое место жительства».
Глава 11. Вечер перед рождеством
Китти несколько раз ходила в гости к Тате, и поначалу Клим радовался, что она нашла себе подружку. Но вскоре в речи ребенка стали появляться слова «гнилой идеализм» и «классовый подход». Однажды вместо сказки на ночь Китти попросила Клима прочитать ей «Торжественное обещание пионера», а на следующий день ему позвонила Тата и вновь потребовала, чтобы Китти дали злободневное революционное имя.
– Я составила для вас список, так что выбирайте: Баррикада, Электрофикация, Диамата, Нинель. Диаманта – это «диалектический материализм», а Нинель – это «Ленин» наоборот.
Клим сказал, что у его дочери и так все в порядке с революционностью:
– Китти означает «Коммунисты игнорируют тлетворные теории империализма».
Тата пришла в полный восторг.
– Ух ты, а я и не знала об этом! Я из вашей Китти такую большевичку вылеплю – вы прям обалдеете! – пообещала она и повесила трубку.
2.Африкан привез из леса мохнатую елку, и весь вечер перед Рождеством Галя и Капитолина мастерили бумажные фонарики, а Китти вкривь и вкось вырезала из открыток картинки и пробивала в них дырки – чтобы сделать елочные украшения.
Окна были наполовину занесены снегом, пахло хвоей и дымком березовых поленьев, и в комнате было на диво уютно.
