Долго кричать Борис Антонович не смог – голос, хоть и профессионально поставленный, на сей раз подвел. Юлия воспользовалась паузой, чтобы хладнокровно заявить:
– Все это мне известно. И что? Найди молодого человека, чтобы имел деньги и не нюхал кокаин или не путался с… с кем попало. Или чтобы не играл по крупной!
Последняя фраза прозвучала коротко и хлестко, как удар. Хотя Юлия даже голоса не повысила. И вовсе не собиралась производить впечатление.
Но таки произвела. Борис Антонович никогда бы не подумал, что несколько простых слов могут подействовать на него – так. Весь праведный гнев лопнул мгновенно и бездарно, как большой мыльный пузырь. Осталась невыносимая, как чесотка, обида. Уйти немедленно, не видеть этих женщин! Какого черта! Он работает на износ – для них же, он имеет право… До сих пор только Лидия, а теперь и дочь…
– Вот как, значит, – пробормотал он, пытаясь вернуть обличающий пафос и совершенно не в силах это сделать, – ты, значит, полагаешь…
Мариша даже от замочной скважины отвернулась – до того ей стало жалко барина. Ему и самому было себя жалко.
Главное, с чего?! Они обе кругом неправы. А он стоит перед ними, пытаясь собрать мысли, как гимназист, которого маменька застала с порнографической картинкой. Стоит и пытается вспомнить, как это он, совсем вот только что, расхаживал по гостиной, пел про царицу мира, и все было так замечательно.
А кто же он выходит теперь?..
* * *
Шрифт в серой брошюре был бледный и местами смазанный. Надя Коковцева внимательно изучала брошюру уже несколько часов, делая пометки на полях, подчеркивая важные строки и выписывая что-то в отдельную тетрадь.
Зимний полдень просачивался в полуслепое окошко – как раз настолько, чтобы поддерживать скудную жизнь в старом разлапистом столетнике, который, вместе со своим ведерком, занимал весь подоконник. Толстые зубчатые листья столетника покрывала пыль, повисшая над цветком бархатная шторка с бомбошками была того неописуемого цвета, который выходит, когда теряется первоначальный… Зато справочники, бумаги и чертежные инструменты на этажерке возле стола содержались в образцовом порядке, и в этом была вся Надя Коковцева.
– Ты с этой своей нелегальной литературой ослепнешь когда-нибудь, – пригрозила Юлия.
Закутавшись в оренбургский платок, она сидела, поджав под себя ноги, в стареньком, но чувственно удобном кресле, случайно выбранном Надей на распродаже чьего-то имущества, и читала французский роман. В романе развратный маркиз преследовал герцогиню своей любовью, а она нежно покровительствовала скромному художнику. Художник уважал герцогиню и ценил те средства, которые она на него тратила, но был страстно очарован юной продавщицей цветов. Истерзанная ревностью герцогиня поручила маркизу соблазнить, а потом отравить цветочницу. Про мужа-герцога никто и не вспоминал, а он тем временем уже отыскал и нанял в парижских трущобах для маркиза убийцу, случайно оказавшегося единоутробным братом художника, которого в детстве украли цыгане и воспитали в своей среде. Дочитав до описания цыганской жизни и красочных обычаев, которые, как всем известно, свойственны этому дикарскому племени, Юлия недовольно поморщилась и отложила книгу. С цыганскими отродьями у нее были свои счеты…
– Надя, ты ведь изрядно чертишь и рисуешь. Мне нужна будет твоя помощь…
– Конечно, Джуля, я к твоим услугам. Но должна предупредить: чертежи мои и вправду хороши, а вот рисовальщик я неискусный, без фантазии.
– Мне твоя фантазия и не нужна. Своей довольно. Всего и надо, чтоб ты с моих слов нарисовала ожерелье с камнями. Достаточно точно, чтоб ювелир смог понять и по рисунку изготовить…
– Ожерелье с камнями? – Надя подняла голову, сняла очки и поочередно потерла уставшие глаза согнутым пальцем. – С чего бы это? Неужели твой папочка, вопреки обыкновению, не проиграл гонорар за свое последнее дело и решил порадовать тебя подарком ко дню рождения? Я взволнована. Борис Антонович здоров ли?
– Пожалуйста, не волнуйся, – усмехнулась Юлия. – Папа здоров и вполне в своем репертуаре. Просто я выхожу замуж. Ожерелье мне преподнесет счастливый жених.
– О! Мои волнения были не напрасны. Кто же он?
– Сергей Владимирович Бартенев.
Надя закрыла брошюру, заложив очками страницу, на которой остановилась. Плотно оперлась о столешницу ладонями. Юлия обратила внимание на то, что коротко подстриженные Надины ногти почему-то голубоватого цвета.
– Ты с ума сошла?
– Почему?
– Но ты же не можешь его любить! Я никогда не поверю…
– Да причем тут это, Надя! – с досадой сказала Юлия. – По-моему, в наши с тобой годы даже как-то неловко говорить обо всех этих романтических глупостях. Это очень удобный брак для обоих. Твои любимые народоволки в конце прошлого века выходили замуж за случайных людей даже для того, чтобы просто получить образование за границей. Ты сама рассказывала мне об этом и, помнится, совершенно их не осуждала. Я получу намного больше. Свободу…
– Выйти замуж за великосветского обалдуя-педераста, войти в круг бездельников и эксплуататоров, стать ограненной подачками безделушкой, которую его мамочка-княгиня будет показывать в салонах в качестве доказательства полноценности своего сыночка… Какая же это свобода, Джуля?!
– Ничего не дается даром, – флегматично возразила Юлия и отпила остывший чай из чашки с выщербленным краем. – Я к этому готова. Все равно мне нечем себя занять…
– Когда я слышу такое от тебя, и таких как ты, мне хочется визжать и кусаться! – воскликнула Надя, и ее серые глаза блеснули фиолетовыми огоньками. – Столько нужно всего! Неужели ты не видишь, что реакция отступает и именно сейчас есть шанс воспользоваться этим? Умные люди наперечет – а ей, видите ли, нечем себя занять!
– Что ж, если тебе станет от этого легче, покусай меня, я буду даже рада, – усмехнулась Юлия. – Физическую боль я всегда легко могла терпеть, а отвлечься ею на некоторое время вполне можно. Помнишь, у графа Толстого: «Князь Андрей не спал. Боль развлекала его…» – Я это очень понимаю. К тому же, если я пойду под венец с Сережей Бартеневым покусанной лучшей подругой, это будет… это будет по меньшей мере пикантно…
– Тьфу на тебя, Джулька!
– Пойми, Надюша, в отличие от тебя, я с детства не верю в то, что мы можем своей личной или даже коллективной волей что-то по большому счету поменять в окружающем нас мире. Все идет как идет, и будет так, как будет, как бы мы не суетились. Можно считать это проворачивающееся колесо волей Божьей, можно чем-то еще, но мы по сравнению с ним все равно, что муравей в дорожной колее, по которой едет телега… А вот в наших собственных и в ближайших к нам судьбах личные усилия вполне оправдываются. Здесь, если ничего не делать, так ничего и не будет. Поэтому так и происходит: ты действуешь в соответствии с тем, во что ты веришь, а я – в соответствии с тем, во что верю я. Ты – борешься за счастье народа, хотя, как я понимаю, этот самый народ тебя на это отнюдь не уполномочивал, а я – выхожу замуж.
