— Исправь это!
— Но как, о святейший?
— Разыщи лучших скульпторов Мемфиса! — разъяренно крикнул Панахеси. — Немедленно!
Работник оглядел остальных присутствующих.
— Но лучшими считались мы, — ответил он.
— Значит, вы все будете уволены! — разбушевался Панахеси. — Либо вы найдете мне художника, способного изобразить фараона в соответствии с его желаниями, либо никогда больше не будете работать!
Художник запаниковал.
— В городе есть один такой скульптор, весьма известный, о святейший. У него есть свои причуды, но его работы…
— Немедленно отыщи его и приведи ко мне! — вышел из себя Панахеси. Он посмотрел на изображение Аменхотепа, ничем не отличающееся от прочих фараонов, и пнул его с размаху, да так, что барельеф полетел на землю. — Никогда больше не изображай его величество в таком виде! Подобных ему нет! Его нельзя сравнивать ни с каким другим фараоном!
Я поспешила вслед за Нефертити и Аменхотепом. Рабочие трудились над внешним двором, устанавливая колонны с высеченными на желтом камне изображениями бога солнца. Так много работы, и так много людей здесь трудятся… Я окинула двор взглядом и увидела в дальней его части военачальника Нахтмина. Он смотрел на меня. Затем в сторону военачальника двинулся Аменхотеп, и Нахтмин тут же отвел взгляд. «Что он делает в Мемфисе? Он же из Фив, из окружения Старшего». Все это не прошло мимо внимания моей матери с ее цепким взглядом.
— Этот военачальник смотрел на тебя? — поинтересовалась она.
Я быстро покачала головой.
— Нет. Не знаю.
— Царь не любит военачальника Нахтмина.
— Да, меня предупреждали.
— Не вздумай влюбляться в солдата.
Я отвела взгляд.
— Ничего я и не влюблена!
— Вот и отлично. Когда придет время, ты выйдешь замуж за знатного человека, которого одобрит фараон. Такова наша плата за близость к трону, — сказала мать.
Я обиженно посмотрела на нее, вспомнив, как она смеялась с Аменхотепом, и мне захотелось переспросить: «Наша?» — но я лишь сжала губы.
На следующее утро Аменхотеп ворвался в Зал приемов, напугав визирей и послов из Миттани, рассевшихся вокруг стола моего отца. За ним по пятам вошли Панахеси и Нефертити, и Нефертити посмотрела на отца предостерегающе. Он тут же встал:
— Ваше величество, я думал, вы ездите на Арене.
Визири и послы поспешно поднялись и поклонились.
Аменхотеп поднялся на помост и уселся на трон.
— Лошади из Вавилона не прибыли, а египетские скакуны мне надоели. Кроме того, верховный жрец Атона нашел для нас скульптора.
Он оглядел зал и остановил взгляд на иноземцах, которые поглаживали курчавые бороды.
— Это что такое? — спросил он.
Отец поклонился:
— Это послы из Миттани, ваше величество.
— Какое нам дело до Миттани? Отошли их.
Послы принялись обеспокоенно переглядываться.
— Отошли их! — громко повторил Аменхотеп.
Послы тут же встали и гуськом потянулись к выходу.
— Встретимся позже, — негромко, спокойно произнес им вслед отец.
Аменхотеп удобно устроился на троне. Теперь, с появлением Панахеси, в Зале приемов собралась толпа, состоявшая из музыкантов и дочерей визирей. Панахеси, явившийся сюда со стройплощадки ради того, чтобы представить фараону нового скульптора, вышел к помосту.
— Привести ли скульптора, ваше величество?
— Да. Пусть войдет.
Двери Зала приемов распахнулись, и все придворные повернулись ко входу. Скульптор вошел. Он был одет словно царь: на нем был длинный парик с золотыми бусинами, и сурьмы на нем было больше, чем считалось подобающим для мужчины. Скульптор подошел к помосту и низко поклонился:
— О ваше всемилостивейшее величество! — Он был красив, как красива женщина, надевшая свои лучшие драгоценности и подкрасившаяся хной. — Верховный жрец Атона сказал, что твоему дворцу потребовался скульптор. Меня зовут Тутмос, и если на то будет воля вашего величества, я прославлю ваши лики навеки!
По залу пробежал взволнованный гомон. Нефертити, тоже восседавшая на троне, подалась вперед.
— Мы хотим, чтобы они не были подобны другим, — предостерегла она.
— Не будут, — пообещал Тутмос. — Ибо никогда еще не было царицы, равной вам по красоте, и фараона, что выказал бы подобное мужество.
Видно было, что Аменхотеп настороженно относится к этому человеку, более красивому, чем он сам. Но Нефертити была тронута его словами.
— Мы хотим, чтобы ты сегодня же изваял нас! — объявила она, и Аменхотеп холодно кивнул. — Тогда мы увидим, вправду ли ты настолько хорош, как о тебе говорят!
Придворные встали. Мы вышли в коридор, и Панахеси тут же пристроился поближе к Аменхотепу.
— Полагаю, ваше величество, вы сами убедитесь, что это — наилучший скульптор во всем Египте, — предрек он.
Для Тутмоса приготовили временную мастерскую. Панахеси отворил двери. Окна в мастерской были открыты, а столы завалены красками и глиной. Тут было все, что могло потребоваться художнику: тростниковые ручки и папирус, чаши с белым порошком и толченым лазуритом. Здесь же был устроен помост.
Тутмос предложил руку Нефертити и сопроводил ее до ее трона. При виде подобной фамильярности визири принялись перешептываться, но в движении скульптора не чувствовалось ни капли заигрывания.
— С чего начнем, ваше величество? С резьбы по камню, — скульптор взмахнул свободной рукой, — или с раскрашенного изваяния?
— С изваяния, — решила Нефертити, и Тутмос согласно кивнул.
Полсотни придворных расселись, словно приготовились наблюдать за танцовщицами или слушать певицу, подыгрывающую себе на лире. Скульптор вопросительно взглянул на царя.
— И как ваше величество желает быть изображенным?
Поколебавшись мгновение, Аменхотеп ответил:
— Как Атон на земле.
Теперь заколебался скульптор.
— Как жизнь и смерть одновременно?
— Как мужчина и женщина одновременно. Как начало и конец. Как столь великая сила, что никто не может прикоснуться к ее божественности. И я хочу, чтобы мое лицо было узнаваемо.
Тутмос помедлил.
— Чтобы оно было в точности таким, как есть, ваше высочество?
— Сильнее.
По рядам придворных поползли шепотки. Уже тысячу лет, вне зависимости от внешности фараона — был ли он толстым, низкорослым или старым — изображали в храмах и гробницах молодым и стройным, с безукоризненно подведенными глазами, с безупречно уложенными волосами. Теперь же Аменхотеп пожелал, чтобы в вечность смотрело его собственное лицо, его миндалевидные глаза и узкие скулы, его полные губы и вьющиеся волосы.
