Дело шло – что может быть естественнее? – об одном господине, который домогался чести спать в постели Селии два раза в неделю.
– Я вам за него ручаюсь, милая дамочка. Настоящий барин, светский человек! О! Я могу даже назвать вам его имя, я вполне полагаюсь на вашу скромность: господин Мердассу, оптовый торговец маслом! Он видел вас раз шесть в «Цесарке», куда он ходит по вечерам выкурить свою манилию,[32] и вот он «сдурел» от вас, говоря его же словами. Короче сказать, он делает вам предложение, равного которому и быть не может: по вторникам и по субботам он будет вечером приходить к вам, он будет проводить у вас часика два, – сиеста, понимаете ли. Все остальное время вы будете хорошо вести себя, то есть вы будете делать все, что вам вздумается, но только втихомолочку, понимаете? И за это он предлагает вам в месяц тысячу двести франков, роскошный туалет, ложу в театре и автомобиль для прогулок по четвергам. Здорово, а?.. Такое предложение можно получить только через Селадона.
Селия слушала не двигаясь, прикусив зубами язык.
– Разумеется, – продолжал посредник, – я рассказал вам все только в общих чертах. Но из такого положения можно выжать все что угодно, если только уметь взяться за дело. Знаете ли вы, сколько вы должны мне, милая дамочка? Тысячу франков, говорите вы? Вы смеетесь, что ли? Тысячу франков, которые я вам одолжил, да. Но на какую сумму вы накупили у меня драгоценностей? Вы сами этого не знаете. Понятно! Красотка вроде вас никогда не знает, сколько она должна. Всего вы должны мне, округляя цифру, больше трех тысяч франков. Не пугайтесь, прошу вас, – не все ли вам равно, три тысячи или шесть тысяч? Платить будет господин Мердассу, я вам расскажу сейчас подробно.
Селия задумалась, продолжая сидеть без движения, и две складки обозначились около ее рта.
Первым ее движением – быть может, правильным? – было возмутиться. Чего он совался, этот человек? Но через несколько мгновений…
В самом деле, было над чем подумать. И Селия думала. Торговец маслом – светский человек – не был скупердяем. Селия вспомнила все эти Мулен-Ружи и Фоли-Бержеры, она не успела еще забыть их. В те времена она, не раздумывая, бросилась бы на шею любому Мердассу.
Мердассу?.. Теперь Селия вспомнила его. Шестьдесять пять лет. Заостренный живот с украшенной кучей брелков цепочкой. Череп еще более заостренный, чем живот, и прыщеватое лицо с желтоватой растительностью. Совсем некрасив, разумеется. Но богат. В «Цесарке» многие женщины бросали ему, проходя мимо, многозначительные взгляды. Многие женщины – все бедные дебютантки – те, кого можно увидеть столпившимися в первой комнате, с жалкой улыбкой вечно ожидающие клиента.
И Селия внезапно почувствовала, что у нее горят виски, и в то же самое время ее зубы в бешенстве закусили язык. Она?.. Она, Селия? Селия, друг Мандаринши, друг Лоеака, друг Л'Эстисака. Она тоже будет делать глазки тому же самому гражданину Мердассу? Совсем так, как это делают в первой комнате «Цесарки» бедные девочки с панели, толпящиеся там стадом?.. О! Будь что будет!.. Нет!
– Ежемесячно: тысяча двести франков, прекрасный туалет, хорошая ложа, автомобиль по четвергам…
Голос Селадона, казалось, начинал выводить Те Deum…[33]
Ну да, черт возьми! Селия знала не хуже Селадона, что торговцы маслом в Тулоне богаче, чем флотские офицеры. Ну да, черт возьми! Та, кто хочет разыгрывать на табуретах бара роль шикарной женщины в соболях, в английских кружевах, та должна повернуться спиной к нищим представителям флота и постучаться у дверей лавки какого-нибудь Мердассу. Но только вот что. В этих лавках, пусть даже они вызолочены до дверной ручки включительно, вероятно, мало думают о прелюдах в до мажоре и о сонетах Хозе-Мари?
– В состав прекрасного туалета входят, разумеется, и шляпы, ботинки, белье и все прочее. И… Это между нами, – мы сюда не включили еще и меха и кружева.
Недовольное движение сделалось вполне определенным. Селия раздумчиво оборвала апологета:
– Господин Селадон, я вам очень благодарна. Но я не хочу.
– Что такое? – спросил он…
Она ясно ответила:
– Я не хочу господина Мердассу. И никакого другого. Я уже сказала вам: я хочу пробыть одна еще несколько недель. Вот и все!
– Вот и все? – повторил Селадон, высоко подняв брови.
Он тяжело дышал. Потом он сказал немного изменившимся голосом:
– Вы не подумали, деточка. Вы хотите побыть одни? Вы действительно говорили мне это, но тогда вы могли говорить это. У вас были деньги, у вас не было долгов, при таких условиях можно делать все, что заблагорассудится. Теперь совсем другое дело: у вас нет ничего, вы должны мне три тысячи франков. Как вы рассчитаетесь со мной, если будете отказываться от всех господ Мердассу?
Селия прервала его:
– Я заплачу вам, будьте покойны.
Но Селадон покачал своей напомаженной головой:
– Вы заплатите мне, – да!.. Но только неизвестно когда… Вы говорите, что я могу быть спокоен. Но вам не заработать трех тысяч франков, разыгрывая гордячку! Вы хотите жить одна? Это годится для дамы, у которой есть рента. У вас, может быть, тоже есть рента, а? В таком случае господин Мердассу годится для вас.
Его тон начал изменяться. Селия с удивлением увидела нового Селадона, которого она не знала, в существование которого она не верила, вопреки уверениям Доре, вопреки уверениям Мандаринши.
– Послушайте! – продолжал этот Селадон, ставший теперь властным, почти грубым, – послушайте. Вы не подумали как следует. А я подумал за вас. Сегодня у нас суббота: не выезжайте в ближайший вторник; принарядитесь; купите пирожных, бутылку хорошего вина – и ждите Мердассу. Он придет. Я скажу ему от вашего имени: да.
Селия подскочила, как подскакивают от укуса осы.
– Вы скажете ему от моего имени: нет! – нет – нет, нет и нет! Я делаю то, что мне угодно, и сплю с тем, с кем я хочу! Скажите пожалуйста! Вы самоуверенны, господин Селадон!
Но он дал ей такой быстрый и такой резкий отпор, что она в смущении отступила на шаг:
– Я самоуверен? Возможно! Самоуверенным может быть тот, кто не боится никого и ничего! Я самоуверен, да! И я больше имею права на это, чем вы. И лучше бы вы подсократили вашу самоуверенность! Это я вам говорю!..
Она не удержалась и спросила:
– Отчего?
Он язвительно отвечал:
– Оттого что, если вы будете скверно вести себя, я отправлю вас к прокурору Республики, и он уж собьет с вас спесь!
– К прокурору?
– Да, черт возьми!
И на этот раз Селадон раскрыл все свои козыри:
– Вы, может быть, полагаете, что можно продавать за наличные деньги вещи, которые вы взяли в кредит, и правосудию до этого нет никакого дела? Хорошо же вы знаете уголовный кодекс. Но я не злой человек и объясню вам все. Вы ведь продали золотое колье, которое вы купили у меня неделю тому назад, не так ли? Вы продали его за наличные, раньше чем рассчитались со мной? Прекрасно! Эта операция называется мошенничеством, дорогая моя. И стоит мне подать на вас жалобу, чтобы вас завтра же упрятали в тюрьму. Превосходно! Вот каковы дела! И признайтесь, что я добрый человек: вместо тюрьмы я предлагаю вам почтенного господина Мердассу.
