– Гони, милейший, не останавливайся!.. Это мы где? – уставился на Максимилиана, неуклюже пытаясь сесть и запахнуть шубу.
– Где-то… На Земле, я полагаю, – тот устроился удобнее, закинув руки за голову и глядя вверх, в сырую клочковатую мглу.
– Да ты, я смотрю, трезвый, – неодобрительно буркнул знаменитый поэт. – Петергоф миновали? И где все? А, да… Помню, – он огляделся с глубоким вздохом. – Я хотел увидеть, как просыпается предвесенний лес.
– Почему «пред»? Сейчас взойдет солнце, и снег потечет… Февраль на исходе.
– Всё на исходе!
– Вовсе нет. Это не последний год. Еще три… может быть, пять. Но потом уж точно – потечет, – Макс поежился, как музыкант от фальшивой ноты.
– Гамаюн, – саркастически протянул Троицкий. Морщась, начал декламировать:
– «Вещает иго злых татар,
Вещает казней ряд кровавых
И трус, и голод, и пожар,
Злодеев силу…» -
Отчего все говорят, что он гений? – бросил сварливо.
– Так верно говорят.
– Как же, верно! И не косись на меня так, я не Сальери.
– Не Сальери.
– Но и не Моцарт, – Троицкий опять вздохнул, медленно и глубоко, всем существом. – Отчего так, можешь сказать? Мы все живем… примерно одинаково. И творим примерно одинаково. Юные существа, захлебываясь от восторга, забрасывают нас цветами. Но проходит время, и оказывается: жил-то один. А остальные так… современники.
– Скучное занятие – подводить итоги, Арсений Валерьянович.
– А как прикажешь? Даже если еще пять лет… Тебя-то это не касается, ты не пишешь, ты – живешь как поэт.
– Почему это не пишу? – слегка обиженно возразил Макс. – Вон сколько всего написал, на три журнала хватило.
– В топку! В топку все эти горы бумаги! Где твой роман? Его нет! А помнишь, как ты приходил ко мне и говорил, что намерен жениться на Прекрасной Даме? Я ждал, что-то будет из всего этого. И не дождался. Нет, ты по-прежнему живешь как поэт… но это все не то, не то!
Он резко взмахнул рукой – перчатка, наполовину снятая, слетела с руки и мигом исчезла где-то позади.
– Стой! – Троицкий подскочил, подался вперед, к извозчику – тот, натягивая вожжи, обернулся бородой к пассажирам. – А, что теперь… Не найти. Такие перчатки пропали!..
Он был так расстроен, что даже голос дрожал.
– Что значит не найти? – Максимилиан, недолго думая, откинул полость и соскочил с саней, как гусар с коня – одним изящным прыжком. – Вон она валяется. Изволь.
– Благодарю… Эти перчатки куплены на Пикадилли, – сообщил Троицкий, отряхивая и расправляя вновь обретенное имущество, – дивным английским сентябрем, когда плющ потемнел, а дуб сделался золотым, и дети в маноре устроили пляску вокруг сливы…
– Куда теперь-то, барин? – непочтительно прервал лихач.
– Да все туда же, любезный. Только теперь уж так не гони. Должен же я разглядеть наконец этот предвесенний лес… Я не думал, что они выдержат отечественные морозы – однако же вот… И было бы справедливо, если бы здесь, сейчас они и сгинули, в этом можно было бы усмотреть некий смысл. Однако же ты взял и вмешался.
– Не поздно и сейчас выбросить, – Максимилиан попытался устроиться в прежнем удобном положении, но ничего не вышло. – Или поздно? Будет не то?
– Совершенно не то, – с удовольствием подтвердил поэт. – Как если ты сейчас вернешься к своей Королеве Света…
Максимилиан вытянулся в санях и закрыл глаза. Копыта стучали в тяжеловесном, развалистом ритме, и полозья уже не свистели, а стонали с упругими всхлипами. В сыром ветре не было ни малейшего вкуса моря, должно быть, потому, что летел он не с севера, а с юга – навстречу заливу, оттуда же, откуда очень медленно, задерживаясь на каждом шагу, чтобы поглазеть на то и это, приближалась весна.
– Можно ли вернуться к тому, от чего не уходил?
Макс не видел Троицкого, но очень легко мог представить, как тот смотрит на него – слегка скривившись и саркастически приподняв бровь.
– Одна из фраз, которых полным-полно в романах. Сами по себе они ничего не значат. В твоем романе им не место.
– Ты, Арсений Валерьянович, не читал моего романа. Ты видишь обложку, которая расписана Бенуа и Добужинским… А время-то уже другое, и роман под обложкой другой.
– Скажи, пожалуйста. И твоя цыганка – не Вечная Женственность?
– Какая уж там вечность. Она… – Максимилиан умолк, запнувшись. Троицкий, никоим образом не желая его торопить – ибо это привело бы к обратному эффекту, – ждал продолжения.
– Она удивительным образом умеет держать в руках все нити. Всех собрать и всем найти место. И, представь себе, все остаются довольны – даже те, кто вроде бы хотел для себя совсем иного. Она поднимает иллюзию из небытия и превращает в реальнейшую реальность. Вот что она делает на моих глазах. И знаешь для чего?
Снова пауза. На сей раз Троицкий издал неопределенный вопросительный звук.
– Для того, чтобы все это разрушить одним ударом!
Не открывая глаз, Макс тихо засмеялся. Троицкий хмыкнул:
– Однако! Сюжет за гранью вкуса, – и поглядев по сторонам, крикнул извозчику. – А вот тут остановись! Лес, – он толкнул Макса в бок и начал выбираться из саней. – Мы приехали именно туда, куда надо.
Лес подступал к дороге справа. А как раз там, где остановились сани, начиналась широкая прогалина, открывавшая вид на залив. Ночь уже таяла, небо сделалось мутно-серым, и снежная корка просела под ногой поэта, как только тот наступил на нее, сойдя с дороги. Не смущаясь тем, что провалился по щиколотку, Троицкий добрел до ближайшей березы и, обхватив ее руками, приник к стволу с видом самым сосредоточенным.
– Весна! – сообщил, оборачиваясь к Максу, который хоть и нехотя, но тоже пошел мочить ноги в талом снегу. – Послушай, как гудит. Уже сок можно пить.
– Рано еще.
– А я говорю, в самый раз!
– Рано.
– Не проспи весну, Макс!
Оторвавшись от дерева, он сощурился и принюхался к ветру.
– Это ведь твоя весна, не моя. Я – символист… Мое время ушло. Я вижу только обложку… и уже не могу так красиво прыгать с саней. А ты…
– Я просплю, конечно.
Максимилиан прошел еще немного вперед – к самому краю крутого спуска, где лежал совсем нетронутый снег, схваченный ночным морозцем. С этого края, казалось, легко можно было домчаться в санках до самой воды.
Троицкий отчего-то рассердился. Шагнув к Максимилиану, дернул его за рукав:
– Что мы тут делаем, а? В снегу! Еще минута, и у меня пневмония! И что тогда? Гретхен осиротеет…
* * *
После танца Люша почти не запыхалась, хотя и не танцевала толком уже почти два месяца. Тело стонало и пело каждой мышцей. Прозрачные глаза блестели хрустальным разноцветьем. Чуть припухший рот цвел розаном.
