Он очень изменился из-за военной формы, которая ему очень шла, более коротких волос и обострившихся от усталости черт лица. Щеку его пересекал свежий шрам. Филипп изменился, но ее сердце рванулось ему навстречу, и доселе скрытая рана начала снова кровоточить, несмотря на радость от того, что он при всех назвал себя ее супругом. Радость, однако, быстро прошла.
Отвергнутая и брошенная тогда и обманутая сейчас, потому что другая женщина носила его имя, Фьора вынуждена была призвать себе на помощь давнюю обиду.
— Конечно, — согласился Селонже, — я и не скрывал от вас назначение этих денег, но женился я на вас не поэтому, вспомните, Фьора!
— Не хотите ли вы сказать, что любите меня сейчас, хотя в свое время сочли возможным провести со мной только одну ночь? Вы бросили меня на другое же утро после свадьбы и не подумали вернуться, потому что любили другую женщину и, должно быть, женились на лей, когда услышали, что я умерла. А может быть, вы и женились на ней раньше?..
— Другая женщина? О чем вы, Фьора? Я, Филипп де Селонже, кавалер ордена Золотого Руна, я — двоеженец?
— Как еще вас называть, объясните мне, кто такая эта Беатрис, которая всем правит в вашем замке Селонже? Там мне сказали, что она — хозяйка…
— Беатрис? — воскликнул Филипп. — Она еще там?
— А почему бы ей там и не быть, если она у себя дома?
Селонже рассмеялся от всего сердца, а в его карих глазах появился веселый огонек.
— Я думал, что она уже давно вернулась к своим родителям. Знайте, что она — моя невестка и ничего больше.
— Когда вы говорите правду и когда лжете? Для того чтобы иметь невестку, надо иметь брата, а вы сказали моему отцу, что никакой родни у вас нет.
— Так оно и есть. Мой старший брат, Амори, погиб в сражении при Монлери десять лет назад. Его вдова ожидала, что я женюсь на ней, как это часто происходит в наших семьях. Но я никак не мог решиться жениться на женщине, которую не люблю. А вас, Фьора, я… любил.
— Вы любили меня и все же уехали, не оставив никакой надежды хотя бы когда-нибудь вас снова увидеть?
— Но я вернулся и узнал, какое несчастье случилось с вами. Мне сказали, что вы умерли. У меня не было никакой причины не верить.
— Боже мой, Филипп, я так вас ненавидела!
После того, как она столько пережила, Фьора почувствовала такую радость, что забыла о присутствии герцога и уже протянула руки к своему возлюбленному, когда холодный голос Карла, который все это время внимательно наблюдал за ними, прервал их объяснение:
— История, конечно, трогательная, но поскольку вы, мадам, теперь графиня Селонже, скажите нам, пожалуйста, как случилось, что вы являетесь любовницей графа Кампобассо?
— Мне кажется, монсеньор, что достойнее служить принцу, рожденному под прилавком, чем герцогу Бургундскому. Ваше высочество, вероятно, ненавидит мессира де Селонже?
— Его? Он пользуется нашим уважением и дружбой.
— Так оно и есть. А что было бы, если бы вы стали его ненавидеть?
— Не берите на себя слишком много. Он скорее предпочтет страдание, после того, как унижен в глазах всех. У нас адюльтер наказывается смертью.
— Только не у принцев, если верить тому, что говорят об отце вашего высочества. Велите меня казнить, это положит всему конец.
— К тому же будет хорошим примером для других, потому что я ненавижу неверность и вы мне внушаете отвращение при всей вашей красоте! Мы посмотрим, что делать дальше, а пока вы останетесь в лагере под надежной охраной. Ваша стража ответит мне головой, потому что я не позволю вам избежать вашей законной участи. А сейчас нам еще предстоит взять город… Одна ко будьте уверены, что о вас не забудут!
Снова в сопровождении де Ла Марша Фьора уже хотела выйти из палатки, но Карл остановил ее:
— Минутку! Перед тем как прибыть во Францию, вам случалось покидать Флоренцию?
— Нет, монсеньор. Никогда…
— Странно… Мне кажется, что я вас уже видел…
Очень давно…
— Говорят, что на этой земле у нас у всех есть двойники, ваше высочество могли видеть женщину, похожую на меня… Где-нибудь на улице… На рынке…
Пожав плечами, он жестом велел ей выйти. Фьора, нисколько не склонив головы, сделала ему изящный реверанс и вышла в сопровождении стражи. Уже наступила ночь, но вокруг палатки герцога было совсем светло от факелов и костров.
Когда Фьора вышла, Кампобассо, который ожидал ее, сидя на том самом пне, на котором до него сидели Филипп и Матье, бросился было к ней, но Ла Марш остановил его:
— Прочь! Герцог отдал строгий приказ никому с ней не разговаривать.
— Куда вы ее ведете?
— Здесь недалеко, но ее будут бдительно охранять.
Вам запрещено приближаться к ней!
Кондотьер отпрянул, как будто его ударили: Фьора прошла мимо, даже не взглянув на него. Тогда он хотел ворваться внутрь герцогской палатки, но стражники словно предвидели это и скрестили перед ним свои копья.
Потеряв рассудок от бешенства, Кампобассо принялся оскорблять их, но они оставались так же невозмутимы, и поэтому он решил направиться вслед за стражей, чтобы узнать, куда повели ту, которую он так любил.
Это было совсем рядом. Позади огромного герцогского шатра стояли палатки, предназначенные для некоторых офицеров. В одну из них, освободившуюся после гибели хозяина, Ла Марш ввел свою пленницу, осветив внутренности палатки взятым снаружи факелом.
Внутри было довольно прилично: стояла походная кровать с подушками, одеялами, два сундука, в одном из которых хранились принадлежности туалета, большой металлический подсвечник, погасшая жаровня; тут же был ковер, который положили прямо на траву.
Один из солдат разжигал в жаровне огонь, а капитан в это время с помощью факела зажигал свечи.
— Я принесу вам ужин, — сказал Ла Марш Фьоре, которая, дрожа от пережитого, присела на край постели. — Еще я пошлю за вашим багажом, а завтра придет женщина прислуживать вам.
— Благодарю. Только зачем столько хлопот? Разве я не пленница?
— Здесь у нас нет тюремного помещения. Кроме того, герцог приказал, чтобы вы ни в чем не нуждались.
Мне ведено проследить за этим лично…
— Он очень любезен… раз так, не могли бы вы мне сказать, далеко ли отсюда палатка господина Селонже?
— Мне приказано вам этого не говорить, мадам. Вы здесь в некотором роде тайная узница, и вам запрещается выходить и общаться с кем бы то ни было, исключая меня и того, кто получит на это разрешение…
Фьора кивнула в знак того, что все поняла, затем встала и протянула замерзшие руки к огню. В голове не было ни единой мысли, как у человека, пережившего сильное потрясение, впрочем, она и не пыталась думать, а только ощущала свое измученное и озябшее тело, которое медленно отогревалось. Она чувствовала огромную усталость, которая приносила ей боль; усталость была вызвана совсем не долгой дорогой верхом, а этим внезапным и жестоким переходом от чувства ослепительной радости к глубочайшему горю, и теперь Фьора хотела только одного: спать! На многие часы погрузиться в глубокий сон, похожий на смерть. Рано или поздно придется просыпаться, но может случиться так, что силы и мужество вернутся к ней.
