– Эй, а что, по-твоему, между нами случилось?
– Как что? Люба… что вы… что ты имеешь в виду?
– Сейчас я объясню. Только можно прежде спрошу?
– Конечно. Спрашивай.
– Ты что, всегда в таких случаях разговариваешь? У тебя собственная привычка такая? Или это потому что психиатр? Или, может, потому что такая родня?
Адам долго молчал, потом с болью в горле сглотнул тягучую горькую слюну. Он уже знал: Люша права – все ясно и можно больше ничего не говорить. Но… Бабушка называла это: черт за язык тянет.
– Что значит «всегда»? У меня просто не было таких случаев – я никогда не оказывался в одной постели с замужней женщиной.
– О-о-о… – простонала Люша и, картинно выставив острый локоть, обхватила голову тонкой голой рукой. Адам с трудом подавил в себе желание по-щенячьи уткнуться носом ей подмышку и не услышать того, что она сейчас скажет.
– Адам, все дело в том, что я тебе, или, наверное, лучше все-таки вам – благодарна. За многое. За Филиппа, за новый кусок мира, за то, что сегодня вы все правильно почувствовали, выдернули меня и не дали разнести там все к чертовой матери. У вас – холод снаружи и тепло внутри. У меня – наоборот. Мы сегодня подошли друг к другу как ключ к замку. И я получила чудесную возможность сказать вам «спасибо». Может, я верю, вам непривычно. Но вспомните что я такое, и откуда я…
– Люба, что вы несете?! Какая благодарность? Это не может быть…
– Может, поверьте! И успокойтесь, ради всего святого! Что это вы, право, так разволновались-то? Подумаешь, комиссия… Когда-то на баррикадах ваш друг Арабажин спас мне жизнь. Мне было 15 лет. И, верите ли, после, в благодарность за спасение я предложила ему то же самое…
– И что же? – кусая губы, спросил Адам.
– Он отказался, – пожала плечами Люша. – Что поделать – человек твердых принципов.
Адам откинулся на хрустящую сеном подушку и закрыл глаза. Всю жизнь его сравнивали с Аркадием Арабажиным, и всегда в его, Адама Кауфмана, пользу. Но впервые это сделала женщина. И он сразу проиграл. Безнадежно и непоправимо. Адам чувствовал себя так, словно по нему проехала телега, груженная кирпичом.
– Ну вот, вы поняли. И говорить перестали. Хорошо. Давайте теперь поспим чуток все же, – Люша мимолетно лизнула плечо Адама, отвернулась, подтянула колени к груди и уже через несколько мгновений задышала ровно и глубоко.
Днем на вокзале он посадил ее, по ее просьбе, на извозчика – ехать к Альберту Осоргину, у которого она остановилась.
На прощание – выходцу из Кишиневских предместий вдруг захотелось быть светским – взял маленькую руку и хотел поцеловать. Она вырвала кисть, поднялась на цыпочки, клюнула в щеку холодными губами и быстро прошептала в воротник:
– Забудьте, забудьте скорее! У вас на лице что-то такое серьезное – не надо этого совсем. Оставьте. Меня ведь и не было, в сущности. Я – морок, морок цыганский, кружение лесное… Спасибо вам за море. Я знаю теперь, мы все оттуда пришли, это так видно…
* * *
Адам встал, мимоходом взглянул в небольшое зеркало – на каменном скульптурном лице чернели провалы глазниц, из них тускло светилось – не то отчаяние, не то равнодушие ко всему. Резко выбрасывая руки и ноги, сделал несколько упражнений модной динамической гимнастики – безумцам в больнице помогало отменно, чем он хуже?
И вправду помогло: он вдруг сильно почувствовал свое тело – молодое, чистое, гибкое, и обрадовался этому ощущению.
Прочистил высохшее перо и на свежем листе написал красивым, почти каллиграфическим почерком с завитушками на буквах «д» «в» и «б»:
«Петербург, февраля 20 числа.
От Адама Кауфмана – в Москву, семье.
Приветствую сердечно всех родных и передаю особый привет бабушке Рахили.
Благодарю очень за заботу о моем обустройстве. Пожалуй, вы и правы – сам бы я еще неизвестно когда собрался, а брак – дело законное и нужное для мужчины, во избежание всяческих глупостей и безумств. Сватайте Соню Коган, как потребно. Денег на приезд ребе Шмуклера и прочее вышлю непременно ближайшей оказией.
Остаюсь всегда ваш Адам – сын, внук, дядя, племянник et cetera»Закончив письмо, он вложил его в конверт, аккуратно надписал адрес, смочил у умывальника взлохмаченные волосы, причесал их и пошел к Серафиме Григорьевне – пить чай с крыжовенным вареньем.
Глава 15,
в которой Луиза Гвиечелли просит Луку Камарича взять ее в террор, а Лука советуется с товарищами
Запах свежемолотых кофейных зерен был восхитителен. Пахло здесь и бесподобным, только что испеченным хлебом, ванилью, корицей и кардамоном, немного лимоном и апельсинами – точно как в Лондоне на Рождество… Представитель партии социалистов-революционеров – небольшой, быстрый, бодрый, похожий на мелкую яркую птицу, чижа или щегла, – с силой вдохнул вкусный воздух несколько раз, шевеля ноздрями тонкого энергичного носа. Но заказал все-таки чай.
Майклу Таккеру, как всегда, хотелось пива. Увы – пива в филипповской кофейне не подавали. Да и ладно. Пиво в России, известно, дрянное… в отличие от всего прочего.
– Таково есть положение дел, – заключил он, слегка пристукнув по столу широкой короткопалой ладонью. – Such a moment! Приходится бегать… бежать изо всех сил, чтобы не отставать от российского производства.
– Ба, так это сказка про крошку Алису… Чу́дная книжка, я ее тоже читал, – заулыбался эсер. – Бежать, чтобы остаться на месте! А чтобы вырваться вперед? Поистине, на это никаких денег не хватит.
Быстро подавшись вперед, проткнул английского фабриканта острым блестящим взглядом.
– Стало быть, и никаких денег нам от вас больше не ждать?
Таккер нахмурился. На его взгляд, он сказал уже достаточно, чтобы обойтись без уточнений. Но этот революционер очевидно думал иначе. Русские вообще любят все уточнять и объяснять – хотя и понимают обычно с полуслова.
– Пока, – сообщил он терпеливо, – я имею перед собой ближнее… ближайшее будущее. И здесь я урезаю все расходы, даже… – ухватил за тонкую ручку чашку, покрутил, демонстрируя, – I drink my cup of tea without sugar. It’s necessary… (даже чай пью без сахара. Это необходимо… – англ.) необходимо, и мои конкуренты поступают точно так. Но это не будет продлеваться вечно. Certainly (конечно – англ.), я буду получать прибыль от моих вложений… возможно, совсем скоро. И я не буду забывать моих обещаний.
– О, это внушает, – эсер заулыбался шире. Таккер охотно улыбнулся в ответ – легко и простодушно, как улыбался всегда. Так улыбаются люди, которым нечего скрывать – поскольку всегда что думают, то и говорят, и живется им от этого вольно и весело.
