– Да, ты сделал мне больно, – выдохнула я.
– Тебе и сейчас больно? – спросил он, напряженный, как зверь, готовый к прыжку.
– Я вся в синяках, – призналась я. – Ты бил меня головой о землю и до крови искусал мне губы.
Теперь уже мы оба дышали учащенно, но я по-прежнему оставалась на недосягаемом для него расстоянии.
– А тебе не было страшно? – спросил Гарри.
Наши глаза встретились, и меня потрясло наше фамильное сходство. У нас были совершенно одинаково потемневшие от страсти глаза. В эти пропитанные жаром любовного огня секунды мы выглядели не просто как брат и сестра, но как близнецы.
– Было, – сказала я, – но я отомщу: я тоже сделаю тебе больно.
Итак, я получила еще один ключик к душе своего брата. Статуи шевельнулись и сошли с пьедестала. Гарри притянул меня к себе и впился мне в губы страстным, даже каким-то болезненным поцелуем. Свободной рукой он гладил меня по обтянутой шелком спине, а потом так вцепился ногтями в мои ягодицы, что мне стало больно. Мои губы сами раскрылись ему навстречу, а потом он заставил меня лечь на пол и прямо там, в столовой, взял меня, причем так грубо, словно был моим заклятым врагом. Одной рукой он прижал к полу мою руку, закинув ее мне за голову и сделав меня совершенно беспомощной, а второй рукой задрал подол моего платья. Но стоило мне начать сопротивляться, и Гарри мгновенно отпустил меня, сдержав свой неумелый и грубый порыв. Впрочем, я высвободила лишь руки, чтобы иметь возможность крепче обнять его и прижать к себе.
– Любовь моя, – сказала я. Да, пусть он многословный, напыщенный извращенец, но он сквайр, хозяин Широкого Дола, и я хотела, чтобы он принадлежал мне. – О, моя любовь, – повторила я.
Но спать я легла в свою собственную постель; и впервые с тех пор, как погиб мой отец и был искалечен Ральф, мой сон был по-настоящему крепок и сладок. Мой милый, любимый Гарри снял с меня прежнее, поистине чудовищное напряжение, и я, наконец, смогла отдохнуть. Ни разу в ту ночь мне не мерещился ни страшный щелчок пружины чудовищного капкана, поставленного на людей, ни сводящий с ума треск ломающихся костей. И я ни разу не проснулась, как от толчка, потому что мне снова почудился за дверью лязг металлических челюстей, зажавших изуродованные ноги Ральфа, который все цеплялся за дверь моей спальни, все пытался ее открыть и вползти туда. Мой дорогой Гарри освободил меня. Наш «золотой мальчик» выпустил меня из темницы душевных страданий, и в сердце моем больше не осталось ни боли, ни страха, ни страстной тоски по тем, кого я когда-то любила и кого мне больше никогда уж не увидеть на этой земле.
Эта утрата казалась мне теперь частью естественного порядка вещей. Занимаясь земледелием, приходится нарушать земной покров, рыть в нем дренажные канавы, чтобы заставить землю цвести и плодоносить. Я просто кое от чего избавилась; я приказала совершить выбраковку – так отбраковывается нагульный скот. И теперь на этой земле началась новая жизнь; у нее появился новый молодой хозяин, и доказательством того, что я поступила правильно, было то, что будущее в моем любимом Широком Доле представлялось мне очень ярким, солнечным и безопасным.
Стоя возле туалетного столика, я так и сяк наклоняла свое небольшое зеркало, разглядывая себя и пытаясь понять, какое впечатление мое тело производит на Гарри. Заметив на левой груди синяк – там отчетливо отпечатались зубы Гарри, – я с некоторым удивлением до него дотронулась, не понимая, как это могло случиться. Ведь он, должно быть, довольно сильно меня укусил, но я даже боли никакой не помнила. В лучах утреннего солнца моя кожа светилась и была похожа на зрелый плод персика, только и ждущего, чтобы его сорвали. Я была хороша вся – от ступней с красивым высоким подъемом до медных кудрей, обрамлявших лицо и теплой щекочущей волной падавших на обнаженные плечи и спину. Я понимала, что прямо-таки создана для любви. Снова упав на постель, так что волосы мои разметались по подушке, я вытянула шею и попыталась увидеть себя в зеркале такой, какой видел меня Гарри, когда овладел мной в той заросшей травой лощине или на полу в столовой. Я лежала, широко раскрыв глаза и раскинув ноги, и все больше убеждалась, что Гарри вскоре непременно снова придет ко мне. Сейчас ведь еще совсем рано, убеждала я себя, и моя горничная заглянет ко мне в лучшем случае через час; а моя мать никакой опасности не представляет, ибо наверняка еще спит, одурманенная своими лекарствами. Так что мы с Гарри могли бы сейчас лежать рядом, а после завтрака снова тайком пробраться куда-нибудь в холмы или в лес…
Я даже не пошевелилась, услышав под своей дверью шаги. Я лишь лениво повернула голову к двери и улыбнулась, заранее приветствуя Гарри. Но вместо него на пороге… Боже, я так и подскочила, словно ошпаренная! В дверях стояла моя мать, которая спокойно сказала:
– Отчего ты лежишь совсем голая, детка? Ты же насмерть простудишься! Зачем ты сбросила одеяло?
Я молчала, лениво хлопая глазами, словно спросонья. А что еще я могла сделать в эту минуту?
– Ты что, только проснулась? – спросила мама, и я, зевнув, с самым беспечным видом потянулась за ночной рубашкой.
– Да, – сказала я, надевая рубашку, – ночью мне, видимо, было слишком жарко, и я сбросила одеяло и рубашку. – Прикрыв тело, я почувствовала себя несколько уверенней, но в глубине души испытывала саднящее раздражение – я злилась и на себя из-за того, что так дергалась и вела себя, словно в чем-то виновата, и на мать, которая вошла ко мне в спальню, даже не постучавшись, словно не я, а она здесь хозяйка.
– Я так рада, мама, что вы снова на ногах! – с улыбкой сказала я. – Но вы уверены, что достаточно хорошо себя чувствуете? Может, после завтрака вам лучше вернуться к себе и прилечь?
– Ох, нет! – сказала мама так бодро, словно ни разу в жизни не проболела ни одного дня. Потом, шурша утренним капотом, подошла к окну, уселась на подоконник и заявила: – Я прекрасно себя чувствую! Ты же знаешь, у меня всегда после приступа такое ощущение, словно я никогда в жизни больше не заболею. Но что с тобой, Беатрис? – Она прищурилась и так внимательно на меня посмотрела, что я невольно села в кровати. – Ты сегодня как-то невероятно хороша, вся прямо-таки сияешь! У тебя какая-то радость? Случилось что-то приятное?
Я улыбнулась, пожала плечами и сказала, стараясь уйти от этой темы:
– Да нет, ничего особенного не случилось. Просто вчера мы с Гарри ездили кататься в холмы, и я вдруг снова почувствовала себя такой счастливой, так радовалась возможности снова ездить верхом! Да и погода была просто чудесная.
Мама кивнула.
