руки, вскинул их сомкнутые руки вверх.
— Вот она, — сказал он глухо, но голос разнёсся по стойбищу, как стук колёс по степной дороге. — Та, что дважды спасла моего отца. Та, чьи руки лечили вас и ваших детей. Женщина, что достойна жить за крепкими стенами. Но она выбрала мою степь, мой народ, наш язык и обычаи.
— Так слушайте теперь моё слово.
Он разжал её ладонь и поднял обе руки к небу, как делали каганы, давая клятву Тенгри и степи.
— Я, Баянчур Бильге-Кул Каган, клянусь перед Тенгри, землёй предков и своим родом: эта женщина будет моей единственной женой. Пока бьётся моё сердце — она будет первой и последней хатун. Кто поднимет руку на неё — поднимет руку на меня. Кто обидит её — обидит меня. И так будет, пока я живу. Да услышат мою клятву духи.
Баянчур опустил руки — медленно, спокойно.
Кто-то охнул. Кто-то закашлялся. В ряду воинов кто-то глухо сказал: «Он в своём праве». Женщины за спинами мужей переглянулись: кто-то прижал младенца крепче к груди, кто-то тихонько выдохнул: «Так и должно быть… Так велит степь.».
— Если мой народ откажется от моей жены — я без колебаний откажусь от такого народа. — Его голос был ровным, но в нём был лёд. — И если люди не примут её — пусть знают: степь уже приняла. И я принял. С этого дня берёт начало новый род. Наш род.
Кто-то всхлипнул у загонов. Кто-то вскинул голову, вскрикнул.
— Кто со мной — жду у реки до рассвета. Кто не со мной — пусть остаётся здесь и ищет себе другого кагана.
Он повернулся к Ли Юн, взял её руку в свою и повёл сквозь круг, что разомкнулся перед ними так же тихо.
Они остановились у реки, где костры вдоль новой стоянки горели ровно. Здесь плечом к плечу сидели воины с жёнами, рядом — старики и дети. Кто-то проверял луки и перебирал стрелы, кто-то чинил сбрую.
Ли Юн сидела у одного из костров, облокотившись спиной на сложенные меха. Её волосы были заплетены младшей дочкой Ашлик — неумело и криво, но надёжно. Так, чтобы не мешали, когда ветер дует в лицо. Она держала в руках миску с тёплым отваром, который налил ей сам Туглук. Старый воин ухмыльнулся, увидев, как она морщится.
— Хатун теперь не только для себя живёт, — тихо сказал он. — Пей. Для дитя полезно.
Ли Юн поперхнулась и резко повернулась к Ашлик. Ну конечно — та уже всем разболтала. Ашлик молча сидела с иглой и шила, стараясь не замечать возмущённого взгляда хатун.
Баянчур сидел чуть поодаль. Он смотрел, как люди режут мясо у костров и как кто-то протягивает кусок чужому мальчонке, что пробегает мимо. Его люди, его степь — те, кто идут за ним, даже если часть их сердец всё ещё держится за старый очаг. Они ещё не осознают того, что он давно понял: каганат — не шатры и не костры. Каганат — это люди.
Он уже почти заснул рядом с женой под тонким походным пологом, натянутым у костра, где догорал последний уголь, когда услышал топот. Два пыльных всадника с синими лентами на рукавах — знак его охраны, его гонцы. Лица у обоих напряжённые, взгляды острые.
— Каган, — первый всадник склонил голову. — Тебя зовут. Весь совет. Все, кто остался, просят прийти. Нашли тех, кто отравил твою жену. Ждут тебя — без тебя не решат, что делать.
Взгляд Баянчура скользнул к Ли Юн — она дремала рядом, под мехом, обняв рукой свой живот, защищая того, кто спит внутри.
Он поднялся. Гонцы опустили головы ещё ниже.
— Когда? — спросил он тихо.
— Сейчас. Мы проведём, если прикажешь.
Баянчур махнул рукой. Из темноты сразу вышли двое — его люди, стража. Он бросил взгляд на ближайшего:
— Зови Таскиля. Передай ему, чтобы никого к ней не подпускал. Если кто спросит, я сказал: слово хатун — моё слово. Понял?
Они кивнули разом. Баянчур коротко свистнул сквозь зубы — резкий, короткий звук. Тени поднялись от костров, откуда слышался тихий говор. Он шагнул к ним, не повышая голоса:
— Полсотни коней. Седлать. Живо. Кто со мной — выстраивайтесь. И Кюль-Барыс. Кто спит — будить. Остальные — охрана.
— Сделаем, — коротко кивнул Толун.
Баянчур вернулся под полог одеться. Он склонился и коснулся губами лба жены. Вдохнул её запах. «Прости. Я скоро.»
А потом шагнул в ночь.
Утро пришло не с криком пастухов и не с лаем собак — оно пришло с тем мягким шорохом, когда женщины разжигают ночные костры заново, чтобы отогнать росу от спящих. Степь дышала ровно — никакого шума битвы, никакого топота коней. Только запах кобыльего молока и тихий гул людского шёпота.
Ли Юн проснулась резко — ладонь тут же метнулась к месту рядом. Пусто. Шкура рядом давно остыла. Она села и прислушалась, но за пологом слышался только ровный людской гомон и потрескивание дров.
Первые, кого она увидела, отогнув полог, были женщины. Ашлик стояла чуть поодаль — в руках у неё был новый пояс из мягкого козьего сукна. Рядом — юная жена Толуна держала миску с горячим молоком. Завидев её, обе улыбнулись так широко и светло, что у Ли Юн в горле сразу встал комок.
— Хорошо спала? — спросила Ашлик.
— Где он? — Ли Юн перебила, не в силах больше сидеть. Попыталась подняться — поясницу тут же потянуло. Ашлик сразу присела рядом и подхватила под локоть.
— Ну вот куда ты рвёшься? — пробурчала она. — Скачешь, как молодая козочка, а ты теперь мать. Где он, где он… Каган уехал. Совет его позвал. Сказал передать: не волнуйся. Так что слушайся мужа, слышишь?
Ли Юн хотела было ответить что-то резкое, но Ашлик сунула ей в руки маленький свёрток — в нём была жменька кислых ягод и тёплая лепёшка с мёдом. Ли Юн вопросительно посмотрела на неё.
— Не от меня, — кивнула Ашлик в сторону костра. — Вон там…
Ли Юн повернулась — сидевшая у костра женщина кивнула ей в ответ и чуть склонила голову.
— Для силы, — сказала та тихо. — Пусть растут крепкими, хатун.
Ли Юн смотрела на них и понимала: всё племя знало. Костры с бараниной теперь ставили дальше, чтобы запах не подползал к её шатру. Старики приносили отвары, пастухи — сыр и куски сухого творога. Даже один из старейшин, что пошёл с ними в этот путь, велел через Таскиля передать ей свёрток с урюком.
Утро тянулось тяжело и медленно.
