Множество других вещей, таких, как велосипед, и граммофон, и улыбка Джефа, и его прикосновение, и звук его голоса, не могли поместиться в коробку, но ее утешало, что хоть что-то осталось у нее на память от этого самого счастливого времени в ее жизни.
Все, что случится с ней с этой минуты, будет измеряться по тем нескольким горьким, счастливым месяцам.
Слезы катились по ее щекам, когда Шелби открыла томик Теннисона и нашла стихотворение, которое Джеф прочитал ей вслух в тот вечер их первого поцелуя.
Любая остановка иль конец — скучны,
Ржаветь — а не сиять на пользу, —
как это грустно…
…Еще не слишком поздно
За новым устремляться
Искать, прикладывать все силы, находить
И не сдаваться…
В глубине души Шелби ощутила легкий трепет надежды. Все, может быть, еще будет, стоит только захотеть.
* * *
В последний раз, когда Вивиан выходила одна на прогулку, она прибежала обратно в Эрлс-Корт через несколько минут, так как заметила человека, смотревшего на нее из окна закрытой кареты, — мужчину с горящими, как угли, глазами, как две капли воды похожего на Барта Кролла. Вивиан убеждала себя, что это невозможно: никто не смог бы выжить после такого количества крысиного яда, которое она подсыпала ему в картофель. Он так корчился, что она не могла на это смотреть, не могла выдержать проклятий и обвинений, прерывавших его предсмертные судороги, а потому сказала, что сбегает за доктором, и больше не вернулась.
Все подтвердили бы, что он был ужасным человеком и заслуживал смерти, но ведь это грех? Даже Шелби была потрясена, что она, своими руками, убила человека, — неважно, что он делал с ней раньше. Неужели дух Барта преследует ее, чтобы заставить ее признаться в своем ужасном преступлении полиции и принять наказание?
Сегодня, хотя Вивиан так и подмывало обернуться, чтобы проверить, не наблюдает ли за ней Барт, она удержалась и постаралась сосредоточиться на важности своей миссии. Был уже почти полдень, когда она подъехала к Стрэнду, выскочила из кеба и быстро пошла по мощенной булыжником дорожке, ведущей к громадному особняку, выстроенному из белого камня. Одна его сторона выходила на Темзу, предоставляя его обитателям любоваться величественным видом разнообразной деятельности, кипевшей на берегах реки.
Что такое, послышалось ей или за ней действительно кто-то шел? Вивиан обогнула черную металлическую решетку и только после этого позволила себе оглянуться украдкой, тотчас же столкнувшись с каким-то незнакомым мужчиной. Нервы ее не выдержали, и она тихо вскрикнула, отшатнулась и упала на мостовую.
— О Боже! Ради Бога, простите меня, мисс! Мужчина, испугавший ее, проявил теперь необычайную обходительность, помогая ей подняться, улыбаясь ей такими добрыми глазами, каких она еще никогда не видела в своей жизни.
— Благодарю вас, сэр. — Она улыбнулась ему в ответ. — Это я виновата. Я сама не смотрела, куда иду.
— Позвольте мне представиться. Я — Чарльз Липтон-Лайенз, друг детства молодого герцога Эйлсбери. Вы знакомы с его светлостью?
Заинтригованный ее американским акцентом, Чарльз помог ей подняться на ноги и обнаружил, что она гораздо ниже его ростом. Было что-то хрупкое и беззащитное в этой таинственной молодой женщине.
— По правде говоря, да, сэр, но, прошу вас, не говорите ему, что встретили меня!
Глаза ее расширились, и она приложила пальчик к губам:
— Это тайна! Я пришла повидаться с мистером Мэнипенни, а не с мистером Уэстоном.
— Тогда позвольте, я провожу вас к Мэнипенни. Джеф сейчас в маленькой столовой в передней половине дома, занят со своей матерью, так что я тихонько проведу вас в задние комнаты, хорошо?
Он взял ее крохотную ручку и заметил, как румянец медленно залил ее бледные щеки.
— А вы не хотите мне сказать, как вас зовут?
— Вы обещаете никому не говорить?
— Если вы будете называть меня Чарльз.
— Хорошо, Чарльз.
Она чуть наклонилась вперед, впервые в жизни почувствовав, что ей хочется пококетничать.
— Меня зовут Вивиан.
У Чарльза прямо гора с плеч упала, что это не девушка с ранчо, не Шелби, и он широко улыбнулся ей.
— Прекрасно. Вы можете сказать мне оставшуюся часть вашего имени в следующий раз, когда мы встретимся.
Они направились к служебному входу в особняк Сандхэрст.
— Вы надолго в Лондоне? Я бы с удовольствием поводил вас по городу.
— Это было бы чудесно.
Они на минутку задержались у двери, дрожа на зимнем ветру, задувавшем с Темзы.
— Но, Чарльз, мне придется прислать вам записку… и сначала вы должны еще раз пообещать, что ни словечком не обмолвитесь вашему другу обо мне.
— Я обещаю, сколько же раз я могу это повторять! В любом случае Джеф, так занят сейчас, что вряд ли обратит внимание…
На этот раз Вивиан приложила пальчик к губам Чарльза и тут же отдернула, сообразив, как дерзко она ведет себя. Со своими гладко зачесанными темными волосами, усами и румяным лицом он казался таким добродушным, мягким и искренным, и, что лучше всего, с ним она чувствовала себя уверенно.
— И все-таки пообещайте.
— Клянусь.
Сердце его глухо стучало от волнения, когда он сунул руку в нагрудный карман и достал визитную карточку из серебряного футляра.
— Вы можете застать меня в любое время. Может быть, мы пообедаем вместе, а потом я мог бы отвезти вас на ипподром?
— Мне нужно идти. Мистер Мэнипенни ждет меня.
И Вивиан исчезла за дверью, оставив Чарльза Липтон-Лайенза гадать, не говорил ли он только что с феей. Вивиан была самой эфемерной из женщин, которых он встречал в своей жизни.
— Если бы не твоя близкая свадьба, мой дорогой Джеффри, я вернулась бы, в Йоркшир через неделю после кончины твоего отца.
Эдит Уэстон, вдовствующая герцогиня Эйлсбери, сидела, выпрямившись, в позолоченном кресле в маленькой столовой. Все еще красивая в свои шестьдесят, она носила вдовий траур с необыкновенным изяществом и элегантностью; он удивительно красиво оттенял ее уложенные в высокую прическу снежно-белые волосы.
— Я предпочла бы провести зиму в замке Эйлсбери, где могла бы предаваться печали в одиночестве. Теперь я понимаю, почему королева Виктория оставалась в Виндзорском замке, удалившись из Лондона, после того как она потеряла принца Альберта.
Джеф выжал лимон в чай.
— Бога ради, мама, надеюсь, ты не станешь вдовствовать по образу и подобию королевы. Она оставалась в трауре в течение сорока лет!
— Я не позволю тебе отпускать шутки по этому поводу.
Он глубоко вздохнул, прежде чем ответить.
