Эллен Марш - Бегство от грез

– И как только его угораздило родиться с таким дьявольским обаянием? – сердито подумала Ровена.

В этот момент Тарквин поднял голову и через всю комнату его глаза встретились с глазами Ровены. Она увидела, что он нахмурился, но от чего? От досады? От неожиданности? Было очевидно, что он не ожидал увидеть ее здесь, и она кивнула ему как только могла холодно, снова повернувшись к столу. Как она могла дать это обещание Джейми, когда Тарквин так волнует ее!

– Мисс де Бернар!

Вдруг он оказался рядом с ней, и внутри у Ровены все задрожало, хотя она не собиралась показывать, как он действует на нее.

– Добрый вечер, майор Йорк.

Она продолжала опустошать свою тарелку. Тарквин наблюдал за ней, не произнося ни слова, но через минуту разразился искренним смехом. Молча он взял из ее рук тарелку и поставил рядом с горой еды, на которую она только что взирала с таким вожделением.

– Это придворный бал, мадемуазель, а не праздник урожая в нагорьях Швейцарии. Даме полагается есть совсем немного.

Ровена уже собиралась сказать что-нибудь уничижительное, но слова замерли у нее на губах, когда она взглянула ему в лицо. Она ощутила, что от него исходит какая-то волнующая сила, и все ее попытки отчуждения от Квина не имеют ни малейшего значения. По-видимому, эти чувства были ясно написаны на ее лице. Оркестр начал играть кадриль, но вместо того чтобы пригласить ее танцевать, как она ожидала, он повлек ее за собой вниз по лестнице в дворцовый сад. Ночь была ясная и очень холодная, и Ровена задрожала, потому что ее тонкая шаль и платье гораздо больше подходили для хорошо нагретого бального зала. Она задрожала еще сильнее, когда Квин положил руку ей на талию и повел по аккуратной, обсаженной ровными деревьями аллее мимо искрящихся фонтанов и белеющих в темноте статуй. От холода или от волнения никто из них не произносил ни слова.

Наконец Тарквин остановился под сводчатыми ветвями большого каштана и молча повернул Ровену к себе. Откинув в сторону ее рыжие локоны, он взял Ровену за подбородок, приподняв ее лицо. От поцелуя, длительного, желанного и неожиданного, у нее захватило дыхание.

Когда Квин наконец оторвался, Ровена взглянула на него с удивлением.

– Значит ли это, что вы больше не сердитесь на меня?

Не дав ей договорить, Квин прервал ее слова новым поцелуем, и Ровена поняла, что его сердце смягчилось. Она не могла поверить, что он простил ее так легко, забыл ту оскорбительную сцену перед домом дяди. Она чувствовала, что и сама сейчас уже простила ему ту вспышку ревности.

– Я только хотел убедиться, что вы не забыли, как заставить меня целовать вас.

– Черт вас побери, – прошептала Ровена, – вы всегда такой отвратительный?

– Пойдемте, – настаивал Тарквин, – забудем о прошлом!

Глаза Ровены озорно заблестели.

– Обо всем? Он засмеялся.

– Нет, конечно. В вас есть то, Ровена де Бернар, что мужчина не может легко забыть.

Он накрыл ее ладони своими и увлек в липовую аллею, откуда вскоре донесся звук их голосов и смех. Очарование этой ночи в королевском дворце охватывало их все больше, и Ровена снова ощутила то глубокое счастье, которое, казалось, была способна принести ей только близость Тарквина.

– Вы никогда не говорили мне, почему вы не уехали в Америку? – заговорила она, когда они брели в темноте, взявшись за руки. – Я знала об этом вашем оригинальном намерении, когда вы покинули Шартро, перед тем как Веллингтон предложил вам пост в посольстве. Что заставило вас изменить планы?

– Я не мог ехать, – ответил Тарквин, пожав плечами. – Я был слишком болен.

Она обернулась, не веря ему.

– Вы были больны летом?

– Через два дня после отъезда из Шартро я подцепил лихорадку, – ответил он с гримасой отвращения. – Было ясно, что я не могу оставаться в Тулузе, и Исмаил отправил меня домой в Лонг-бурн. Я провел там почти шесть недель, выздоравливая, и к тому времени, когда я уже мог снова приступить к активной службе, последние воинские формирования уже отбыли в Америку. У меня не было другого выбора, как вернуться во Францию.

– Жаль, что я не знала об этом, – тихо сказала Ровена. Глаза у нее защипало от слез при воспоминании о том, какими тяжелыми были для нее эти летние месяцы, и как легко Квин мог бы положить конец ее переживаниям, если бы просто написал ей. Она взглянула на него, рассматривая казавшиеся тяжелыми в темноте черты его лица, и подумала, что не имеет права упрекать его за это, поскольку Квин никогда не давал ей никаких обещаний. Как ей хотелось думать, что он остался в Париже из-за нее. Но она сама разрушила эту иллюзию, пожелав узнать причину из его собственных уст.

– Исмаил подал в отставку, когда я присоединился к свите Веллингтона, – сказал Тарквин, заметив ее молчание. – Без меня армия потеряла для Исмаила свою притягательность, что очень огорчало его. Хотите верьте, хотите нет, но теперь он мой секретарь и слуга, хотя я неясно представляю себе, как это будет выглядеть реально.

– Значит, он тоже в Париже?

– В настоящее время да. Хотя я не знаю, придется ли ему по вкусу гражданская жизнь... или он ей. Боюсь, Исмаил рожден быть солдатом, это у него в крови. И не думаю, что он когда-либо уклонялся от этого.

– Как и ты, – подумала Ровена, и ее тонкие пальцы инстинктивно вцепились в его руку. Квин с улыбкой повернул к ней голову, и теплота в его взгляде придала Ровене смелости спросить:

– А как насчет вас? Вы не испытываете желания в один прекрасный день вернуться к службе в армии?

Он улыбнулся ей.

– Откуда такие опасения, моя любовь? Война окончена, что означает, что военный атташе Веллингтона не будет заниматься никакой другой работой, кроме административной.

Он с удовольствием рассмеялся, увидев выражение лица Ровены.

– Вы удовлетворены?

– Да, – прошептала она.

Внезапно его лицо изменилось, губы плотно сжались, и он отвернулся. Он честно пытался забыть Ровену де Бернар, когда покинул Францию прошлой весной, сознавая, что у них никогда не может быть будущего. Он считал, что просто не годится на роль мужа. И даже если бы это и было так, он никогда не женился бы на девушке, чья национальность могла бы повредить его дипломатической карьере: брак с француженкой сделал бы его навсегда отверженным в высшем обществе.

Ровена тоже не стала бы счастливой из-за бесконечных светских обязанностей, из-за необходимости жить в больших городах: Париже, Лондоне, возможно, Вене – всюду, куда правительство решит направить герцога Веллингтона и его свиту. Ей это в конце концов надоест, и, без сомнения, она оставит его. А ему вовсе не улыбалось закончить жизнь брошенным мужем, чья жена проводит свои дни в деревне, дистиллируя коньяк, в то время как он, толстый и седой, развлекается в Париже с размалеванными любовницами.