И, кстати, очень тревожит еще один факт. Еще одна, но весьма важная неизвестность. Лев Петрович поправит меня, если я не прав, и это уже разрешилось.
– О чем речь, Аркадий Андреевич? – спросил Юрий Данилович.
– О том, что мы до сих пор не знаем, что собственно произошло в Синих Ключах в тот трагический день. Каким образом Люба осталась жива, по общим свидетельствам не покидая горящего дома? Почему, оставшись живой, она не объявилась после окончания пожара? Как именно и при чьем посредстве она оказалась в Москве, на Хитровке?
В оказавшемся у меня Любином дневнике ничего об этом нет.
– И у нас она никому ничего об этом не рассказывала, – кивнул Лев Петрович. – При том, что рассказывает Любочка охотно и прочую жизнь в Синих Ключах все у нас уже представляют себе во всех красочных подробностях… Разве только она доверилась Камише. Но это все равно, что никому, потому что рассказанная Камише тайна умрет вместе с ней.
– Надо рассмотреть и вариант с травматической амнезией, – качнул головой Юрий Данилович. – Иногда наш мозг милосердно стирает воспоминания. Девочка может просто ничего не помнить об этом ужасном дне.
– Да, безусловно, вы правы, профессор, – согласился Аркадий. – Это вполне может быть, и я сам думал об этом. Но почему-то интуиция подсказывает мне, что она все помнит. И там, в этом злосчастном дне, имеются еще какие-то неприятные сюрпризы…
* * *
Синие Ключи, 1902 год
В начале Успенского поста овсы побило градом. Тогда же, говорили, над Удольем пролился дождь из лягушек. В самое Успенье корова провалилась в омут на Сазанке и звала пастуха человеческим голосом. Месяц к четвергу вышел из-за леса весь красный и перевернутый, как ворота. Всем было ясно – знаменья самые недобрые.
Все оправдалось. После спожинок поглядели на урожай – прослезились.
После схода выборные со старостой ходили в контору к хозяину в Синие Ключи, просили до весны беспроцентную ссуду хоть деньгами, хоть урожайным сам-семь, по-немецки протравленным зерном, чтоб заплатить выкупной платеж и отсеяться. Барин, зная заранее о решении схода, к мужикам даже не вышел. Велел конторщику крестьянам передать: «Платежи на то и назначены, чтоб вовремя платить. Ни мора, ни глада на вас не было, а коли правильно хозяйствовать не умеете, так учитесь. Вы давно свободные люди, а свободный человек тем от раба и отличается, что по своей воле вперед идет.»
Знахарка Липа из своей берлоги на краю оврага не вылезала, и ни в Черемошне, ни в Торбеевке не являлась, но верные люди говорили, что в своем котле, где травяное зелье варила, видала она перед Егорием покойную хозяйку – всю в слезах и с распущенными волосами.
В Петров день сгорел, невесть кем подожженный, только что сметанный огромный стог клеверного сена, предназначенный для выписанных из Англии коров, которых держали в Синих Ключах. Молодой ветеринар с бородкой, в синих очках явился в деревню и убеждал крестьян: причем тут коровы-то? Они же скоты бессловесные, им жрать надобно. Говорил вроде верно, но люди все равно были сердиты:
– Небось, для коров и прочей скотины доктора под боком держит, а люди хоть околевай – в распутицу до фельдшера нипочем не доберешься. Хотя что с барина взять, если у него единственную дочь коновал пользует…
– Не скажи, – возражали другие. – Как блажь пришла, так приезжал дохтур из самой Первопрестольной, да в золотом очке, да в коляске на мягких колесах…
– Токмо ее пользуй не пользуй – дурочкой родилась, дурочкой и помрет.
– Отравленная у барина кровь, что и говорить – оттого и у покойной хозяйки детей не было. Тут никакой дохтур не поможет.
– Неправды не мели, – возражал старик в армяке. – Смолоду был барин как барин. Цыганка его испортила, порчь навела, сердце высушила, один гнев остался. Отсюда все.
На Покров парни из Черемошни, ищущие развлечений, вечером позвали девчат в опустелый, пахнущий водой и листьями господский парк – красиво, в ажурной беседке распить чекушку, покушать тыквенных семечек и на витых качелях покачаться. Не так уж много они и шумели, и лузги насыпали самую чуточку, а только дворник с садовником их по распоряжению барина погнали взашей, с великой обидой, так, что одна из девушек даже платок свой обронила. А может, и еще чего из платья… но это доподлинно неизвестно, только уж к рассвету порол ее отец, как сидорову козу.
Приезжал из Калуги важный «аблокат» в шерстяном пальто с воротом до попы, и с кожаным портфелем. Сидели с хозяином в конторе, всех повыгнав, много часов, потом пошли в дом, заморские громадные папиросы курить и коньяки пить. Деревенский сын, время от времени услужающий на конюшне в усадьбе и имеющий конторскую поломойку в подружках, рассказал отцу с матерью, что решено промеж господ землю у крестьян за нерадивость судом отобрать. Оставят, дескать, только тех, у кого не меньше двух лошадей и трех коров – пусть и дале крепко хозяйствуют. А прочих вместе с детишками пустят голыми по белу свету, а на их место за старост поселят людей из страны Германия, а прочих – черных как черти, привезут из далекой Австралийской земли.
Светланин муж Ваня от того известия обомлел, обрадовался, прикинул, как с семьей в город подастся и на механическую фабрику наймется, но залюбопытствовал и черными людьми, и послал Степку к Любовь Николаевне разузнать чего-нито про Австралийскую землю.
Вскоре Степка, важный до невозможности, в чистых нанковых штанах и даже гребнем причесанный рассказывал у старосты на дворе, что в стране Австралии и вправду живут дикие черные люди, и все они до одного – злые колдуны. А оружие у них – бумбамранг, тоже заколдованное. В кого его хозяин пошлет, тому оно голову с плеч сносит долой, а само обратно к хозяину возвертается. И пашут и сеют черные колдуны не на лошадях и быках, а на специальных зверях-кенгурах, которые ходят как люди на задних лапах, а телят своих носят в сумке на брюхе, пока те не вырастут. Ловят их в пустыне в тот момент, когда они у матери из сумки вылезают и после долго приучают к узде. Зато уж как приучишь, так и будет эта кенгура всюду за тобой ходить, не привязывать, ни стреноживать ее не надо. Едят эти кенгуры что придется, самые обученные могут даже за столом как люди сидеть – это у них в Австралии за фокус считается. Черные люди к своим кенгурам очень привязаны и потому их с собой привезут…
– Чушь какая-то! – с досадой сказал староста, грамотный, степенный мужик. – Кого слушаем?!
– Светланка, а давай допрежь как в город подаваться, заведем себе такую кенгуру, а? – прошептал жене Ваня. – Занятно ведь, и если она себе и пропитания не требует…
