Что, собственно, тогда? Все – бред и морок. Напрасная, безумная затея. Что он, мужик-лапотник, мог понять и увидеть в этом письме? На что понадеялся? Оно ведь не для него писано, как и те брошюры из Лизиной стопки. Не для таких, как он. Слишком велика яма. Между ним и ею. Между его жизнью и ее смертью. Ничего не будет. Не будет ничего никогда.
И не в силах больше сносить Камишиного удивленного взгляда, неясных, но вдребезги разбитых мечтаний и собственной тоски, разрывающей нутро, Степка распластался на полу у ног девушки и не зарыдал даже, а завыл страшно, как воет попавший в капкан и смертельно раненный зверь.
Услышав его вой, Камиша прикрыла огромные глаза и мучительно заломила пальцы, Марсель втянул голову в плечи и заерзал, тревожась, а Луиза Гвиечелли удовлетворенно улыбнулась длинной, мутной улыбкой.
– Степ, тебе не кажется, что плакать удобнее на кровати?
Степка подскочил невольно, потому что интонации в прозвучавшей реплике были совершенно Люшины.
Камиша рассмеялась:
– Я умею подражать. Это ведь не странно, правда? В моей жизни почти не было ничего своего… Хочу, чтобы ты знал: я рада, что ты прочел мое письмо…
«Хотя бы кто-то…» – не прозвучало (Камилла была слишком хорошо воспитана), но было услышано и принято Степаном без возражений. В Синих Ключах все с детства учились понимать такие вещи.
– Ты ведь нальешь мне вина? И еще вот эти капли…
Степка заметался, уронил стул, едва не смел столик…
– Я прилягу, пожалуй…
– Камилла Аркадьевна…
– Ты можешь называть меня Камишей, как все? Наверное, сейчас это было бы удобнее… Степа, а можно я тебя спрошу?
– Все что угодно, Камишенька, – сказал Степка.
– Это вот, сейчас, с нами – это приключение, да? – и почти жалобно. – У меня никогда не было приключений.
– Да, Камишенька, это самое настоящее, взаправдашнее приключение, – он прокусил нижнюю губу и с удовольствием слизал выступившую кровь.
Она протянула руку и дотронулась пальцем.
Он забрал ее палец в рот и осторожно его облизал – она же любит животных, это внушало надежду.
Глаза у Камиши радостно расширились – приключение продолжалось.
Кто бы знал, как он отчаянно боялся!
Она боялась в сто раз меньше – ей было нечего терять.
У него были жесткие волосы, как у терьера. Она теребила и ерошила их, как шерстку щенков.
У нее были пульсирующие синие жилки – на висках, кистях, на сгибах рук и ног. Он придавливал их языком – кровь останавливала свой бег, а потом возобновляла с удвоенной силой. Она была так худа, что он не только чувствовал, но и видел, как стучит ее сердце.
От страха сделать что-то не так и дикого напряжения у него сводило все мышцы, и он едва сдерживался, чтобы не завопить от боли.
Она быстро заснула от усталости, довольная вполне самым удивительным приключением в своей недолгой жизни.
Он встал и выпил все вино, съел все печенье, крошки смел на пол ладонью, а косточки от фруктов выплюнул в вазу с цветами. Простыню с кровати вытянул осторожно, смотал в клубок и сунул себе за пазуху.
Полусонную перенес ее в карету.
Луиза и Марсель смотрели испуганными глазами детей – Камиша умерла?!!
Он уверил их, что все в порядке. Они не поверили, потому что взрослые порядки всегда кажутся детям варварскими, несправедливыми и подлежащими исправлению немедленно после того, как вырастут они сами.
Он поцеловал ее руку и спрыгнул на ходу, когда по Устинскому мосту переезжали Москву-реку. Вяло подумал о том, чтобы утопиться и кончить все разом. Потом встряхнулся и отправился в трактир Марыси Пшездецкой – спрашивать, как отработать. Оставаться в долгу Степка не любил.
* * *
Глава 20
в которой Лука встречается с купчихой Раисой, когда-то спасшей его жизнь, а в семье Осоргиных-Гвиечелли разражается ужасный скандал
– Хватит постепенное отмирание души называть духовностью! – рявкнул оратор с небольшой сцены. – Все потеряли ощущение края. Докуда можно?
Камарич слегка вздрогнул и огляделся.
Народ в бывшей Медведниковской гимназии (с недавних пор здесь разместился Археологический институт) собрался весьма пестрый.
Студенты, курсистки, гимназисты старших классов гудели взбудораженным роем. Чиновники, рабочие, духовные лица (некоторые и в иночестве), господа купеческой и светской наружности держались солиднее, делали умные лица… Модная тема, что тут скажешь. После основного доклада планировалась дискуссия с участием философов из Соловьевского общества, а это уж завсегда – горящие глаза и ругань, задиристо и интересно. Авось кто-нибудь и подерется. Публика, как уже поминалось, обнадеживающе разная, а вопрос партийного финансирования так и остается открытым…
Сразу же обнаружились знакомые: из кружка пифагорейцев – Апрель. В бледно-лиловой длиннорукавной кофте с аккуратно повязанным голубым галстуком-бантом. Но – улыбался и потому напоминал не Пьеро, а полинявшего или выбеленного хлором Арлекина.
– Где же Май?
– Лежит с ангиной. Послал меня, чтобы я потом ему рассказал.
На сцене оказался немолодой, с обширными залысинами господин.
– А дети, господа! Кто подумает о детях?! Их поколениями кормят кормилицы, пестуют няньки, воспитывают унесенные ветрами европейских революций деклассированные иностранцы. И вы удивляетесь теперь тому, что их, то есть нас с вами тянет к пролетариату, которому, как известно, нечего терять, кроме своего классового невроза – чувства неполноценности…
Уже дискуссия или еще не было основного доклада?
– Будем слушать здесь или пойдем в буфет? – спросил Камарич.
– Как вам будет угодно, – светски ответил Апрель и даже шаркнул огромным ботинком, который откровенно «просил каши». – Все равно везде говорят одно и то же.
В буфете пили чай и сладкую воду и дискутировали.
– Материя сама по себе, без всякого божественного вмешательства, способна к развитию. Возьмите труды Дарвина… – горячо доказывал юноша с чахлой бородкой, в спадающих с узкой переносицы очках.
– Да-да, мы все это именно сейчас наблюдаем. И верхняя ступенька социальной организации вашей материи – самовоспроизводящийся абсурд…
– Ермолай Васильевич!
– Лука, это как будто бы вас зовут, – нерешительно потянул Камарича за рукав Апрель.
– Никак не может быть, я – Лука Евгеньевич, – улыбнулся Камарич.
– Ермолай Васильевич, голубчик!
В памяти что-то стронулось и – покатилось с горки. Лицо Апреля словно подернулось дымкой…
Безумные дни Красной Пресни. Поражение, арест, побег, погоня, ранение. Прыжок в яму, беспамятство. «Голубчик боевичок, вы живы?» Купеческие хоромы, канарейка, перевязанная нога. Потом – явление огромного краснорожего мужа-купца. «Голубчик муженек, это – мой полюбовник». К удивлению, купец не убил, а только посмеялся и спать пошел. Назвался тогда с испугу не своим именем. Кажется, как раз вот этим Ермолаем Васильевичем. А как же ее-то звали?
