Вероника Ольховская
Поздравляю, Синичкина! Ты попала
Глава 1
Первый день весны всегда был для меня особенным. Не побоюсь этого слова, приятным…
Первого марта мы познакомились с Пашей. Тогда он буквально вытолкнул меня из-под колёс несущейся в автобусную остановку машины. Ровно через год съехались. Помню, как сидя на полупустой кухне и попивая уже остывший чай с «Коровкой», услышала: «Давай поженимся?».
Ещё через год я узнала о желанной беременности. Несколько самых счастливых месяцев Паша буквально носил меня на руках. А потом ужасная случайность и…
Мне до сих пор было больно об этом вспоминать. Слишком жива ещё горечь потери…
Но, несмотря на все трудности, мы не сдавались. Целых семь лет упорно трудились над тем, чтобы по полу в нашей уже собственной квартире топали маленькие ножки.
Семь лет…
Я считала их по уколам, по анализам, по бесконечным «попробуйте ещё раз», по надежде, которая беспощадно разбивалась каждый месяц. Семь лет мы любили друг друга, как мне казалось, не только телом, душой, но и этой общей болью, вылившейся в мучительное ожидание.
Молчаливым: «мы справимся».
Но мы не справились. Не вывезли. Сдались…
И вот сегодня, первого марта, спустя долгие восемь лет, нас развели. Паша приехал собрать остатки своих вещей, а я, с ногами забравшись на диван всё в той же кухне, сидела и слушала, как в спальне умирает наша семья.
Я сжималась с каждым звуком.
Вот Паша открыл шкаф… Вот зашуршал пакетами, укладывая зимние куртки, которые мы покупали вместе в том торговом центре, где он украдкой целовал меня в примерочной. Вот звякнули ключи от нашей квартиры, которые теперь навсегда останутся на крючке в прихожей.
А за ними раздался чертовски банальный вопрос:
— Ты не видела мой бордовый галстук? В крапинку такой… Ну который мама подарила! Нигде не могу найти…
— Нет, — пальцами покрутив уже пустую чашку, ответила я. — Наверное, там же, где и моя жизнь в последний год. В шкафу. На полке. Под грудой вещей, которые давно никто не носит...
Я не хотела так говорить. Слова вырвались случайно… Горькие, ядовитые, полные той боли, которую я так старательно прятала все эти месяцы за спокойными «всё нормально» и дежурной улыбкой.
За ними последовала тишина. А потом раздался недовольный голос в дверях:
— Оль, не начинай… Мы же уже давно всё выяснили. Так сложно, что ли, по-человечески расстаться?..
Паша стоял на пороге кухни, прислонившись плечом к дверному косяку. Пакеты уже лежали в прихожей, пальто валялось на них, а в руке он мял этот несчастный бордовый галстук, который всё-таки нашёл.
— Сложно, Паш. Очень сложно, — я подняла на него полный невысказанной боли взгляд. — Особенно, когда муж уходит к твоей лучшей подруге…
— Разве я в этом виноват?! — Паша позволил себе повысить голос. — Разве я не справился с элементарным?.. — он хмыкнул. — Нет, милая… Это ты не смогла родить. А Эля забеременела с первого раза.
Это была пощёчина. Увесистая, хлёсткая, унизительная… Она выбила воздух из лёгких и парализовала тело. Хотелось сделать вдох, закричать, броситься на подлеца с кулаками. Но…
Я молчала… Мочала и смотрела на человека, которого когда-то любила больше жизни, с которым делила всё: радость, горе, надежды, разочарования, семь лет бесконечных попыток, анализов, лечения, тайных слёз в ванной.
И Паша знал…
Он всё знал. Знал, как я винила себя каждую ночь. Знал, как молилась в больницах. Знал, как ненавидела своё тело за то, что оно не могло дать ему самого главного. Долгожданного ребёнка…
И от этого сейчас чувствовала себя вдвойне мерзко.
— Ты… — с трудом выдавила я. — Да как ты можешь?!
Паша дёрнул плечом и отвёл взгляд. Не извинился, не попытался оправдаться. Даже не сделал вид, что сказал что-то не то.
— А что не так? — он помотал головой. — Правда глаза колет?.. Мы оба знаем, почему всё так вышло. Я хотел большую семью, детей. Ты не могла мне этого дать. Эля смогла. Всё просто…
Действительно, просто. Просто как дважды два. Просто, как поменять надоевший телефон. Раз — и кинул в мусорку. Два — и в коробочке лежит новенький, блестящий, с очень нужными функциями.
Правильно. Именно так я себя сейчас и чувствовала: устаревшей, глючной моделью, которая не смогла справиться с элементарной задачей.
Сказать, что гадко — ничего не сказать.
— Да, Паш… — прикусив нижнюю губу, всхлипнула я. — Именно просто. Очень… Как, видимо, и всё в твоей жизни, — выдержав многозначительную паузу, я перевела на него задумчивый взгляд. — Скажи честно, Артём тоже твой сын?..
Вопрос попал точно в цель. Я видела, как от одного лишь упоминания этого светловолосого, голубоглазого мальчугана меняется его лицо… Как в родных некогда глазах вспыхивает недоумение, затем растерянность и так желанная мною виновность.
Не требовалось иметь семь пядей во лбу, что понять: Артём тоже был от него. И это убивало…
— Прости, Оль, — отведя взгляд, пробормотал Паша. — Я, правда, не думал, что всё так выйдет…
— Пять лет, — еле слышно выдавила я. — Пять долгих лет вы обманывали меня. Врали прямо в лицо… — с каждой секундой сдерживаться становилось труднее. — Я думала, что мы семья. Что у меня прекрасный муж, заботливая подруга... Что, даже если с ребёнком не получается, у нас есть главное — любовь, доверие. Но это была лишь иллюзия! Плод моего разыгравшегося воображения.
— Оль, я…
— Нет. Я ничего не хочу слышать. Ничего не хочу знать! Мне противно от одного твоего жалкого вида, Стрельцов.
Скупая слеза всё-таки скатилась по щеке, предательски выдавая ту боль, которую я так отчаянно пыталась спрятать за напускным спокойствием. Но я быстро смахнула её, ещё шире улыбнувшись.
— Убирайся… Убирайся и из моей квартиры, и из моей жизни! Я не то, что видеть тебя не хочу… Я дышать с тобой одним воздухом не могу! — отвернувшись, помотала головой. — Ты отравляешь всё, к чему прикасаешься. Нашу любовь отравил. Нашу семью. Мою веру… Даже воспоминания — и те теперь затхлые...
— Ещё раз прости, Оль, — выдохнул Паша, взяв пальто и несчастные пакеты. — И, если можешь, не держи зла…
— Пошёл к чёрту!
К счастью, мерзавец не стал более задерживаться. Кинув ключи на тумбочку в прихожей, он ушёл, хлопнув дверью. И из нашего дома, и из моей жизни…
Я же так и осталась сидеть на кухне.
Внезапно воцарившаяся в квартире тишина стала давить сильнее Пашиного присутствия. Я чувствовала, как сгущается
