в мешках на лестницу выставила. А я... я по твоим борщам сохну, Ясь. Прямо кусок в горло не лезет без твоей зажарочки.
Я остановилась и смерила бывшего сожителя ледяным взглядом. Паша действительно выглядел неважно: щёки ввалились, под глазами залегли тени, а некогда отглаженная рубашка напоминала жёваную промокашку.
— Паш, я тебе не социальная столовая и не бюро добрых услуг, — отрезала я, поудобнее перехватывая сумку. — У тебя есть законная муза. Вот к Анжеле и иди. Пусть она тебе варит, жарит и обеспечивает крышу над головой. Вы же так красиво уходили в закат, помнишь? «Я нашёл ту, что ценит мой внутренний мир», кажется?
— Да исчезла она, Яся! — почти взвыл Паша, всплеснув руками. — Телефон заблокирован, на звонки не отвечает, в соцсетях тишина. Я даже на работу к ней ездил, в рекламное агентство, два дня у входа караулил. Коллеги говорят, она заявление на отпуск за свой счёт по семейным обстоятельствам прислала и испарилась. Как сквозь землю провалилась!
Я невольно вздрогнула. Память услужливо подкинула слова Громова о том, что Анжела могла сбежать с награбленным. Да нет… Какая из неё мошенница? Скорее осознала, какой Паша банный лист, и предпочла залечь на дно в деревне у бабушки. В любом случае, сочувствия во мне не проснулось ни на грамм.
— Какая досада, — ехидно протянула я. — Наверное, твой «внутренний мир» оказался слишком тяжёлым багажом для её хрупких плеч. Советую найти себе новую Анжелу. Или ещё одну Ясю — дур на свете много, кто-нибудь да подберёт. А в мою сторону, Пашенька, даже дышать не смей. У меня на паразитов теперь аллергия в терминальной стадии.
Но Пашу было не унять. Видимо, перспектива остаться без домашнего питания и мягкого дивана пугала его больше, чем моё презрение. Его настойчивость приобрела черты какого-то извращённого романтизма. Теперь каждое моё утро начиналось с сюрпризов.
Сначала это были обрывки соседских клумб — помятые петунии и сиротливые бархатцы, которые он втыкал в дверную ручку моей квартиры. Но когда бдительные старушки из нашего подъезда пригрозили ему вызвать полицию за порчу имущества, Паша сменил тактику.
Вчера вечером, возвращаясь с работы, я обнаружила его у своего подъезда с букетом... искусственных лилий. Пышных, пластиковых и подозрительно припорошенных серой пылью.
— Это тебе, Ясенька. Знак моей неувядающей скорби по нашим отношениям, — прошептал он, протягивая мне это пластмассовое кладбищенское великолепие.
— Паша, ты совсем с катушек съехал? — я отшатнулась. — Ты их с венка на ближайшем погосте ободрал? Ты ещё мне «Помним, скорбим» на коврике напиши для полноты картины!
— Я просто хотел, чтобы они никогда не завяли... как моё раскаяние, — жалостливо выдавил он, глядя на меня глазами побитого спаниеля.
Он действительно худел день ото дня. Одежда висела мешком, лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок. В другое время моё мягкое сердце дрогнуло бы, я бы затащила этого горе-страдальца на кухню, накормила котлетами и разрешила переночевать на коврике. Но теперь, после «школы жизни» имени Глеба Громова, внутри у меня стоял бетонный монолит.
— Послушай внимательно, — я сделала шаг вперёд, заставляя его попятиться. — Твой «трупный» романтизм на меня не действует. Твои жалостливые взгляды вызывают у меня только одно желание — вызвать санэпидемстанцию. Исчезни, Паша. Иначе я сама позвоню Громову и скажу, что ты меня преследуешь. Поверь, он с радостью устроит тебе такие «следственные действия», что кладбищенские лилии покажутся тебе райскими кустами.
При упоминании Громова Паша втянул голову в плечи. Видимо, майор успел произвести на него неизгладимое впечатление во время первой встречи.
— Понял... — пробормотал он, прижимая пластиковые лилии к груди. — Но я не сдамся, Яся. Я докажу, что изменился.
— Изменись в сторону горизонта, — бросила я через плечо, заходя в подъезд.
Дома я без сил опустилась на банкетку. Тишина квартиры, которая раньше казалась уютной, теперь немного давила. В голове против воли всплывали не кладбищенские лилии Паши, а терпкий запах мускуса и жаркие поцелуи Глеба.
«Забудь, Соколова, — приказала я себе. — Один — паразит, другой — манипулятор. А ты — свободная женщина с полным холодильником борща, который ты теперь будешь есть в гордом одиночестве. И это, чёрт возьми, самый лучший расклад!».
Правда, сердце с этим утверждением почему-то соглашаться не спешило, предательски ныло где-то под рёбрами. Но я-то знала: это просто остаточные явления. Как после тяжёлого гриппа. Скоро пройдёт. Обязательно пройдёт.
Глава 11. Оружие массового поражения
Глава 11. Оружие массового поражения
Вечер не предвещал ничего, кроме горячей ванны и тишины, но у мироздания, видимо, закончились запасы милосердия специально для бухгалтера Соколовой. Уже на подходе к подъезду я заметила суету: яркие маячки спецтехники и подозрительное оживление у моих окон.
— Яся, скорее! Там твою квартиру вскрывают, — крикнула мне соседка со второго этажа, тётя Люся, чья бдительность всегда граничила с паранойей. — Твой-то вызвал МЧС, говорит, ключ потерял, а внутри утюг включён! Ну, Иваныч из сороковой подтвердил, что он тут живёт. Лицо-то знакомое...
Я почувствовала, как внутри меня начинает закипать не просто гнев, а настоящий тектонический разлом. Мой? Живёт? Утюг?
Я взлетела по лестнице, игнорируя одышку. Дверь моей квартиры сияла свежими царапинами и была гостеприимно распахнута. Оттуда вышли двое парней в форме спасателей, и я проводила их растерянным взглядом. И тут услышала, как из кухни донеслось подозрительно знакомое чавканье.
Переступив порог, я застала эпическую картину: Паша, похудевший до состояния привидения, сидел за моим столом и с остервенением уминал борщ прямо из кастрюли, прихлёбывая через край.
— О, Ясенька... — пробормотал он, замирая с куском хлеба в руке. — А я вот... проголодался. Решил, что ты не обидишься. Мы же родные люди...
В этот момент во мне окончательно умерла интеллигентная женщина. Я метнулась в угол, где обычно стояла моя верная швабра — мой меч и щит, — но её там не было. Видимо, Пашка первым делом избавился от моего оружия. Ясное дело — жить хочет!
— Ничего, гад, я и без неё справлюсь! — прорычала я, чувствуя, как ярость застилает глаза багряным туманом.
Рука лихорадочно шарила по комоду в прихожей, где лежала гора белья, принесённого из сушилки. Я схватила первое, что попалось под руку, и, не глядя, бросилась в атаку.
— Родные люди?! Вскрыл дверь?! Борщ мой ешь?! — каждый возглас сопровождался хлёстким, звонким ударом.
Паша взвыл. Моё импровизированное
