не рассчитал: цветов было много, они заняли почти все свободное место, и она проснулась от запаха раньше, чем от движения.
Открыла глаза. Увидела цветы. Потом меня. Несколько секунд просто смотрела. Сонная, с помятой щекой, с волосами в окончательном творческом беспорядке.
– Это что?
– Хризантемы.
– Я вижу, что хризантемы, – Маша приподнялась на локте, посмотрела на масштаб. – Михаил Давидович, ты скупил весь павильон?
– Не весь. Только желтые.
Она смотрела на меня поверх хризантем с выражением лица, которое я уже научился читать: она не знала, смеяться ей или говорить серьезно, и в итоге делала и то, и другое.
Сел рядом, взял ее лицо в ладони, это был уже привычный жест, ставший привычным за две ночи и один день, что само по себе было симптомом. Поцеловал в лоб, в висок, в скулу.
– Ты как эти цветы.
– В смысле? – тихо спросила она.
– Мое маленькое солнышко.
И почувствовал, как она вздрогнула. Посмотрел, по ее щеке катилась слеза. Одна, молча, без предупреждения.
– Маша.
– Все нормально, – голос ровный, но за первой слезой последовала вторая. – Я просто... – Пауза. – Мне никто никогда не говорил про солнышко.
Олег , – подумал. –Который называл ее наверно Зайчик голосом человека, раздающего комплименты по расписанию.
Вытер слезу большим пальцем. Потом вторую.
– Привыкай.
Маша засмеялась сквозь слезы: тихо, коротко, с тем звуком, который бывает, когда смешно, грустно и хорошо одновременно. Уткнулась лбом мне в плечо, я обнимал ее, смотрел на желтые хризантемы, рассыпанные по белому постельному белью, и думал, что восемнадцать лет службы и три командировки в места без названий не подготовили меня к тому, чтобы вот так сидеть и чувствовать, что это единственное правильное место на земле.
* * *
В половине двенадцатого позвонили в дверь.
Маша как раз пила кофе на кухне в моей камуфляжной футболке, которую взяла без спросу и которая была ей до середины бедра, пошла открывать. Услышал с порога голос – молодой, быстрый, с вопросом, заданным еще в коридоре:
– Ну рассказывай, я всю ночь не спала, и Танька тоже, мы тебе звонили…
– Тише, тише, – голос Маши – смеющийся, немного смущенный.
– Он здесь?!
– Таня…
– Он здесь! – это уже в полный голос, с интонацией человека, получившего подтверждение давней теории. – Маша Зайцева, я говорила тебе еще неделю назад…
– Проходи и замолчи.
Взял блокнот и пошел к себе через плед.
Три часа слышал их через стену.
Смех был периодический, внезапный, такой, когда что-то неожиданно оказывается смешнее, чем предполагалось. Голоса были перебивающие друг друга, быстрые, с паузами в неожиданных местах. Потом, судя по звукам, они что-то ели, Маша явно поставила чайник и достала шоколадки, которые принесла из школы в пятницу.
Я сидел за столом, пил кофе и читал.
Вру. Не читал.
Слушал, как смеется Маша, так, как она смеется, только когда ей хорошо и никто на нее не смотрит. Точнее, когда на нее смотрит подруга, а не я, с другой свободой, без той легкой настороженности, которая все еще иногда появлялась, когда мы смотрели друг на друга.
Пройдет , – подумал я. –Осторожность пройдет.
Открыл блокнот. Нашел страницу с правилами. Посмотрел на запись сверху –«Вот ты и попался, Макаров» .
Подумал.
Дописал ниже:
«И хорошо».
За стеной снова засмеялись. Громко, в два голоса, явно что-то очень удачно получилось в рассказе. Поймал себя на том, что улыбаюсь.
Это было странно. Не потому, что неприятно, а потому, что непривычно. Я не из тех, кто улыбается в одиночестве, глядя в стену. Это не входило ни в какие правила и никак не вязалось с образом дисциплинированного подполковника с блокнотом для оперативных заметок.
Но факт оставался фактом: я сидел у себя на кухне, слушал, как за стеной смеется моя женщина –моя , это слово само собой всплыло в голове, и я не стал его убирать, и мне было хорошо.
Просто хорошо. Без условий.
В последний раз такое было… попытался вспомнить, но не смог. Может, и не было такого чистого ощущения.
Служба давала другое: азарт, смысл, усталость, которая ощущалась как правильная. Отношения давали тепло и боль утраты в разных пропорциях. Но вот этого – сидеть на кухне с кофе, слышать смех за стеной и знать, что вечером будет ресторан, а потом мы вернемся сюда, и завтра снова три будильника в шесть сорок семь, и это не проблема, а расписание.
Забронировал столик еще утром, пока Маша была в душе. Хорошее место, не пафосное, но с нормальной едой и нормальной тишиной, где можно разговаривать, не повышая голоса. Потому что нам было о чем поговорить. Не через плед, не через стикеры, не в перерывах между сексом, которого было через край. Нормально. За столом, с едой, глядя друг другу в глаза.
Хотел знать, где она выросла, почему выбрала историю, почему именно учитель, что было до Олега и почему она хранит плед, который бабушка связала двадцать лет назад. Мелочи, о которых не спросишь через дыру в стене, но которые складываются в образ человека.
Я хотел узнать ее как человека. Не как соседку, не как рыжую с тремя будильниками, не как женщину, от которой я три недели подряд спасался отжиманиями.
Как свою.
* * *
В половине четвертого голоса за стеной стали ближе, они явно переместились в коридор.
– Он тебе нравится? – спрашивала подруга. – Ну правда, Маш.
Пауза.
– Таня, – сказала Маша.
– Ну?
Еще одна пауза. Дольше.
– Да, – сказала Маша. Тихо, но я услышал. – Очень.
Поставил кружку на стол. За стеной подруга что-то еще говорила: быстро, воодушевленно, Маша смеялась и перебивала ее. Потом дверь, шаги на лестнице, тишина.
Потом плед качнулся.
Маша прошла через него на мою кухню, уже в своем халате, волосы убраны, со своей кружкой. Встала у стола. Посмотрела на меня.
– Слышал? – спросила.
– Стены тонкие, – сказал.
Она смотрела на меня с таким выражением лица, которое я за три недели так и не научился до конца понимать: что-то среднее между серьезным и смешным, между осторожным и решительным.
– Ресторан в восемь.
– Я знаю, ты говорил.
– Одевайся потеплее, на улице еще холодно.
– Михаил Давидович, – сказала она, – мне двадцать четыре года, я умею одеваться.
– Надень берет.
Пауза.
