до погремушки, которая лежит в опасной близости от ее вытянутой руки. Я останавливаюсь в дверях, смотрю. Она сосредоточена, эта девочка. Вся в мать.
— Она тебя зовет, — говорит Ева.
— Она еще не умеет.
— А мне кажется, умеет.
Я не знаю, что она вкладывает в эти слова. Надежду? Провокацию? Просто наблюдение? С ней я перестал угадывать. Каждый шаг теперь — территория, на которую меня могут пустить, а могут и не пустить.
— Я займусь завтраком, — говорю я, уходя на кухню.
Когда Ева заходит на кухню, я уже нарезал яблоки, груши, банан и погрел кашу. Она смотрит на тарелку, потом на меня.
— Выглядит вкусно…
— Дай ее сюда, — говорю я, протягивая руки. — Я подержу, а ты завтракай.
Ева колеблется всего секунду. Потом отдает Алису, и я чувствую запах дочери — молоко, детский крем, что-то неуловимо родное. Она хватает меня за нос, и я терплю, даже не морщась.
— Ну и характер у тебя, Алиса, — говорю я тихо. — Весь в маму.
— Я не хватаю людей за нос, — замечает Ева, наливая себе чай.
— За нос — нет, — отвечаю я. — А вот за сердце…
Я не договариваю, потому что каждое слово, сказанное не вовремя, может разрушить то хрупкое равновесие, которое у нас есть.
Я укачиваю Алису, и она смотрит на меня своими серьезными глазами. В ней нет сомнений, нет обид, нет боли. Она просто принимает меня как факт — папа есть, папа рядом. Если бы я мог, я бы спросил у нее, как это — любить без оглядки, но она не ответит. Она еще не умеет говорить.
А если бы умела — что бы я услышал?
Я не знаю. И боюсь узнать.
Первыми приезжают родители Евы.
Тесть заходит в дом с пакетом подарков, кивает мне сухо — не враждебно, но без лишнего тепла. Я принимаю это, я вроде как заслужил.
Теща мягче. Она целует Еву, тискает Алису, а мне улыбается — осторожно, но искренне.
— Мирон, вы выглядите отдохнувшим.
— Спасибо, — отвечаю я, хотя мы оба знаем, что я не спал нормально уже пару месяцев, как и Ева.
Я беру на себя кухню. Не потому, что меня просят — потому что это то, что я могу сделать. Накрыть стол, расставить тарелки, проследить, чтобы все было. Это не искупит прошлого, но это — единственный язык, который я сейчас имею право использовать.
Приезжает Лера.
Она единственная, кто знает все с самого начала. Она видела меня в самые темные месяцы, когда я отдавал распоряжения охране, когда платил людям, чтобы они следили за Евой, когда ложился спать и не знал, проснусь ли завтра.
— Привет, герой, — говорит она тихо, когда мы остаемся на кухне вдвоем.
— Не называй меня так.
— А как назвать? Мужик, который прошел через ад, чтобы защитить своих девчонок?
— Мужик, который унизил свою жену, чтобы спасти, — поправляю я.
Лера смотрит на меня долго. Потом качает головой.
— Ты слишком суров к себе.
— Я слишком мягок к себе, — отвечаю я. — Если бы я был суров, я бы нашел другой способ.
— Ты нашел единственный, который работал, Мирон.
Я молчу. Она права. Но это не делает боль Евы меньше и не дает мне права требовать прощения.
За столом шумно. Тесть поднимает тост за Алису, Лера что-то фотографирует, теща умиляется каждому движению внучки.
После обеда — подарки. Я стою в стороне и наблюдаю. Тесть дарит серебряную ложечку. Теща — вязаный плед, который она связала сама, и я знаю, что она перевязывала его три раза, потому что «для внучки должно быть идеально». Лера — розового зайца, огромного, почти как сама Алиса.
Алиса тянется к зайцу, хватает его, издает радостный звук. Я смотрю на ее лицо — оно светится. И на лице Евы — тоже свет.
Я достаю коробку из кармана. Деревянную, с резьбой. Я заказал ее три месяца назад, и мастер переделывал ее дважды, потому что я хотел, чтобы было идеально.
Мы остаемся в гостиной втроем. Алиса уже уснула в кресле, прижимая к себе розового зайца.
— Что это? — спрашивает Ева.
— Открой.
Она открывает коробку. Смотрит на кулон — маленький домик с двумя камнями, прозрачным и розовым. Я видел этот кулон десятки раз, пока его делали, но сейчас, в ее руках, он выглядит иначе.
— Это не просто украшение, — говорю я. — Это… наш с тобой символ.
Я смотрю на нее, собирая слова.
— Я просто хочу, чтобы ты знала: все, что я делаю, все, что я буду делать, — это для вас. Для Алисы. Для тебя.
Она поднимает глаза. В них — не слезы, нет. Ева вообще редко плачет при мне, но что-то есть. Что-то, что я не умею называть.
— Ты не должен был дарить мне подарок, — говорит она. — Сегодня день Алисы.
— А ты — ее мама, — отвечаю я. — Без тебя этого дня бы не было. Вообще ничего бы не было.
Она сжимает коробку в руках. Молчит долго, но я не тороплю.
— Помоги застегнуть, — наконец говорит она.
Я подхожу ближе. Она поворачивается спиной, поднимает волосы. Я вижу ее шею — тонкую, хрупкую. Пальцы чуть дрожат, когда я застегиваю замок.
Она поворачивается. Кулон лежит на ключице, поблескивает. Красиво. Но не это главное. Главное — что она его надела. Что не бросила в стол, не сказала «спасибо, но не надо».
— Спасибо, — говорит она.
Она смотрит на меня. В ее взгляде нет того льда, что был в первые недели, и это радует.
В гостиную врывается Лера с тортом, и момент рушится. Я делаю шаг назад, прячу руки в карманы, чтобы она не видела, как они дрожат.
Все расходятся к вечеру.
— Мирон, — слышу я голос.
Оборачиваюсь. Ева стоит в дверях, прислонившись к косяку. Светлые волосы растрепаны, под глазами — тени. Она устала, но смотрит на меня спокойно.
— Ты можешь остаться сегодня не на диване. Если хочешь.
Я смотрю на нее долго — проверяю, не ошибся ли. Не жест ли это вежливости, не попытка быть «хорошей», как она умеет, когда не хочет ранить.
— Хочу, — говорю я.
Она кивает. Я подхожу ближе, останавливаюсь в шаге. Не касаюсь. Жду. Если она передумает — я уйду. Без вопросов.
— Спасибо.
— Не за что благодарить, — отвечает она. — Это твой дом тоже. Спасибо тебе, что ты делаешь для нас все.
Я не знаю, правда ли она так считает, но я запоминаю эти слова.
Мы поднимаемся наверх. Я заглядываю в детскую — Алиса спит, раскинувшись звездочкой,
