Они вышли из пятнистой тени листвы на яркое солнце. Джейк шагал легко и ровно. Поднялись на крыльцо, вошли в дом.
— На лодыжку надо положить холод, — сказал он, усаживая ее на кушетку и подкладывая под спину подушки. Затем отправился на кухню и принес лед.
Он присел на самый край кушетки и, тщательно уложив пакет со льдом на ее ноге, уставился ей в лицо своими зелеными глазами.
— Так лучше?
Энни кивнула. От близости его тела в горле у нее стоял комок. Он, черт возьми, был мужчина в самом полном смысле этого слова. В нем столько было мужского, что это даже угнетало.
Он устало потер ладонью лоб и вдруг — на одно короткое мгновение — показался ранимым, чувствительным человеком.
— Спасибо, Джейк. — Она коснулась пальцем маленького шрама на его щеке и тут же отдернула руку. — Извините меня. Я поехала искать вас, увидела маток с телятами и вспомнила, как вы рассказывали о том теленочке, которого поранили пижоны с Санрайз-Пикс. Я просто хотела посмотреть на него. Я не думала, что старая корова бросится на меня…
Его губы впились в ее рот с такой страстностью, что от наигранного самообладания Энни не осталось и следа. Его ладонь прижалась к ее щеке, язык скользнул по губам.
Горячая, пульсирующая боль в лодыжке, лед, холодивший кожу, страх, пережитый недавно, когда Старая Греховодница наставила на нее рога и вдруг бросилась в атаку, — все исчезло как по волшебству. Энни обхватила ладонью его затылок и отдалась на волю волн ошеломительной, небывалой чувственности. Джейк чуть сдвинулся, и рука его задела ставший необыкновенно чувствительным сосок ее груди. Жар его трепещущего тела передавался ей. И ей хотелось — нет, ей нужно было — прижать его к себе как можно крепче, чтобы умерить сладостную, тянущую боль, разраставшуюся глубоко внутри ее, в самом центре ее существа.
Внезапно он рывком высвободился из ее объятий и сел. Негромко выругался. Испытующе посмотрел на нее, а затем его жесткий мозолистый палец ласковым движением коснулся ее губ.
Энни содрогнулась всем телом, как от удара электрическим током. Она была не в силах двинуться или заговорить.
Он молча встал, нахлобучил шляпу и вышел. Мгновение спустя хлопнула входная дверь с сеткой от насекомых.
Энни коснулась своих губ, вспоминая то чувство, которое разгоралось в ней от прикосновений Джейка. Почему он ушел? Какое тайное препятствие мешает ему каждый раз пойти дальше поцелуев? Или он просто мудрее ее?
Энни теребила поля соломенной ковбойской шляпы, соображая, следует ли ее больше сдвинуть на затылок или, наоборот, на лоб.
— Ничего себе шляпка, — сказала она вслух, улыбаясь своему отражению в зеркале.
— Una cocinera muy bonita, — раздался негромкий голос Джейка в открытых дверях.
— Что-что? — повернулась Энни. Пульс ее забился в два раза быстрее. Почти полнедели прошло с того поцелуя, но память о нем все еще была жива.
— Одна очень хорошенькая повариха. — Джейк вошел в комнату, которая сразу показалась маленькой от присутствия крупного мужчины. Заляпанная грязью одежда свидетельствовала о том, что он только что объезжал свои владения. Влажные от пота каштановые волосы завивались колечками, одна прядь прилипла ко лбу.
— Вижу, ты познакомилась с Мэйми. — И он кивком указал на пакет, украшенный надписью: «Бутик Мэйми».
— Она очень милая. — Энни сняла шляпу и положила ее на кровать рядом с пакетом. — Еще только середина мая, и мне нужна шляпа для защиты от солнца.
— Можешь не объяснять. — Шпоры его звякнули — он подошел ближе, и она почувствовала запах пастбищ и честной работы. — Не выезжай с ранчо без меня или бери с собой кого-нибудь из работников.
— Мы снова возвращаемся к этой теме? Если мне понадобится, я оседлаю Шалфейку и снова уеду, вот и все.
— Ты все еще новичок на ранчо. С тобой может случиться что угодно. Ты можешь заблудиться. Или заехать так далеко, что не успеешь вернуться до темноты, а ночью выходят охотиться койоты. Или бодливый бык нападет на тебя. Или лошадь твоя испугается гремучей змеи и сбросит тебя.
— Или появится Элвис Пресли и похитит меня средь бела дня.
— Черт возьми, Энни, я не шучу!
— Какие уж тут шутки! Когда взрослому человеку указывают, что он может и чего не может делать в случае крайней необходимости или в свое свободное время, это совсем не смешно. — Она посмотрела на его упрямо выпяченный подбородок и добавила: — Послушайте, Джейк. Я знаю, вы смотрите на меня и думаете: «Она городская». Но вы не знаете одной важной вещи: я сама заботилась о себе и о своей сестре Габби с восьмилетнего возраста. Наша мать постоянно переезжала из города в город, стараясь найти работу. Где мы только не жили: бывало, в жалких гостиницах на два-три номера типа «удобства в конце коридора», но был однажды и маленький домик с самым настоящим садом! — Энни улыбнулась этому воспоминанию. — Лучше всего был, конечно, домик. Рядом с нами жил отставной инженер-железнодорожник, он-то и научил меня копаться в саду.
Джейк посмотрел на нее сквозь каштановые ресницы.
— Я все понял. Ты у нас железная женщина. — И он протянул ей небольшую плетеную корзинку. — Это я для тебя привез.
— Ой, сюрприз! Обожаю сюрпризы! Оно не кусается?
Джейк негромко засмеялся, и трепет объял ее до самых кончиков пальцев.
— Это зависит от того, какой смысл ты вкладываешь в слово «кусаться».
Заинтригованная, она открыла корзинку. Внутри на влажной травяной подстилке лежало маленькое растение с нераскрывшимся еще бутоном, корешки которого были выкопаны вместе с комом земли.
— Ах, Джейк! — Она отодвинула листик, и стали видны шипы на темно-зеленом стебле. — Это же роза. Где ты ее нашел?
— В каньоне Диких Роз. Элспет и Джош Стоун сначала поселились там. Прапрабабушка посадила розы возле хижины. Дедушка называл эти розы «шиповником ржавчинным». У них даже листья пахнут приятно.
Энни наклонилась и принюхалась:
— Действительно. По-моему, похоже на запах яблок.
И, повинуясь неожиданному порыву, встала вдруг на цыпочки и поцеловала его в щеку:
— Спасибо, босс.
Схватив ее за плечи, он стал медленно склоняться к ней.
Ее словно толкнуло к нему, и, вглядываясь в его потемневшие глаза, она замерла в предчувствии горячей волны, которая нахлынет, едва только его губы коснутся ее.
И вдруг он резко отшатнулся. Джейк смотрел на Энни, и рот его кривила мрачная усмешка. Он развернулся, зашагал к двери и вышел, ни разу не оглянувшись. Только шпоры тренькали в коридоре в такт его размашистым шагам.
Три часа спустя, когда ужин был закончен и Энни домывала посуду, в кухню вошел Трэвис.
