не хочу становиться отцом из чувства долга. Говорю же — я не люблю тебя, Ева.
Он поворачивается, и в его взгляде читается усталость.
И холодная отстраненность — это тоже читается в его взгляде!
— Я буду помогать вам финансово. Во всем, что потребуется. Но я не могу остаться, уж прости. Хотя я ни черта не виноват, что полюбил другую. Так уж вышло.
— Ты никогда меня не любил? — спрашиваю эхом.
Он закрывает глаза.
— Нет.
— Ты спал с ней?
Я смотрю на него и вдруг понимаю страшную вещь: он уже ушел. Просто тело еще здесь. А мысли там — с ней.
— Да…
Он мне изменил, боже…
Слова падают ровно. Без оправданий.
— Я хочу, чтобы ты жила своей жизнью, Ева. Ты сильная. Ты справишься.
Я смеюсь — глухо и истерично!
— Ты даже не представляешь, насколько ты сейчас ошибаешься, — цежу ему. — Я тебя… я тебя ненавижу! Ты… подонок…
— Такой уж я, — кивает муж. — Собирай вещи, довезу тебя до города.
Мы едем домой в полной тишине. За окном мелькают деревья, трасса и редкие машины. Я смотрю в стекло и время от времени машинально глажу живот. Сердце колотится, мысли путаются, тело будто живет отдельно от головы.
Через несколько часов он, наконец, останавливается у нашего подъезда.
— Ты совсем не зайдешь? — спрашиваю я. — Даже чтобы собрать вещи?
Он смотрит на дом, потом на меня.
— Ева, я уже давно все собрал. Я давно подготовился к нашему разводу. К тому же, меня Кира дома ждет. Не могу ее предать.
Я киваю.
— Ты ни в чем не виновата, Ева. Просто я встретил свой идеал, она хорошая…
— А я кто? Плохая жена? — спрашиваю без упрека.
— Нет. Ты — слишком хорошая жена, и в этом твоя проблема.
Глава 2
Я не выхожу из квартиры несколько дней.
В первые дни мне кажется, что если я переступлю порог, то все окончательно станет правдой. А пока я здесь — в нашем доме — у меня есть иллюзия того, что Мирон просто задержался. Что он вот-вот откроет дверь, разуется и скажет: «Я купил тебе шоколад, ты не просила, но я взял».
Я живу между диваном и кухней. Завариваю чай, который остывает нетронутым. Вечерами ложусь спать на его сторону кровати — там еще остался запах его кожи и геля для душа. Или мне это всего лишь кажется, я не знаю, но я знаю одно — шесть лет брака не выбросишь так легко.
Не знаю, как он это сделал, но я не могу! Пока — не могу…
Тело живет своей жизнью. Иногда подташнивает. Иногда тянет внизу живота. Я ловлю себя на том, что все время прислушиваюсь к себе — не потому, что боюсь боли, а потому, что теперь во мне бьется еще одно сердце.
На седьмой день я встаю утром и понимаю: дальше так нельзя.
Я делаю это не ради себя, а ради ребенка.
Надеваю пальто, долго завязываю шарф, проверяю сумку — документы, телефон, деньги. На мгновение ловлю свое отражение в зеркале в прихожей. Я будто стала старше за эту неделю. Взгляд стал глубже.
Я смотрю и сама себе внушаю:
«Ты точно справишься!».
В клинике тепло и слишком светло. Белые стены, запах антисептика, шаги персонала. Я сажусь на стул и кладу руки на колени, будто боюсь, что они начнут дрожать.
Врач — женщина лет пятидесяти, спокойная, внимательная. Она смотрит на мои документы, задает стандартные вопросы.
— Сейчас посмотрим.
Когда я ложусь на кушетку, мне вдруг становится страшно по-настоящему. Не за себя. За него. За маленькую точку жизни, которая появилась в самый неподходящий момент. Неподходящий для Мирона, разумеется. Для меня он самый подходящий!
Экран загорается, и врач наклоняется ближе.
— Вот, — говорит она. — Видите?
Я вижу не сразу.
— Все хорошо, — продолжает она. — Развитие соответствует сроку. Плод здоров.
Я закрываю глаза.
Мне хочется плакать. И смеяться. И кричать одновременно.
— Спасибо, — шепчу я.
— Вам нужно беречь себя, — говорит она. — Сейчас особенно.
Доктор оказалась внимательной. Она долго объясняла, что и когда сдавать, что важно следить за уровнем железа, что нужно беречь себя, не нервничать и больше гулять.
Она говорила это настойчиво, так, будто у меня есть кто-то, кто вечером снимет с меня пальто, нальет чай и скажет: «Ложись, я все сделаю, а ты ни о чем не беспокойся».
Дело в том, что такого человека в моей жизни больше нет.
Я киваю, слушаю, задаю вопросы, только все это время внутри у меня звучит одна и та же мысль: мы должны были быть здесь вместе.
Я сотни раз представляла этот момент. Как мы с Мироном сидим рядом. Как он шутит, чтобы скрыть волнение и как крепко держит меня за руку. Как врач поворачивает экран к нам, а он смотрит и молчит, потому что у него перехватывает дыхание — в точности, как у меня сегодня!
Я представляла, как мы выйдем отсюда вдвоем. Как он напишет родителям благую весть. Как купит по дороге кофе, хотя врач скажет «лучше без». Кофе ведь нельзя…
И как потом, вечером, мы будем лежать в обнимку и обсуждать имена.
Но я выхожу из клиники одна и на секунду останавливаюсь на ступеньках.
В руках — папка с бумагами. Направления на анализы крови, скрининг и рекомендации. Все это выглядит слишком реальным, чтобы счесть за сон, и я рассматриваю эти заключения еще раз.
Солнце светит слишком ярко, хотя воздух отчетливо пахнет зимой.
Декабрь.
Я щурюсь и делаю шаг, спускаясь с лестницы.
Люди проходят мимо — у каждого своя жизнь, свои планы, свои радости и боли. Никто не знает, что у меня внутри только что подтвердили целую вселенную.
Я достаю телефон, чтобы вызвать такси, но на телефон падает сообщение, заставляя меня прирасти ногами к земле.
Мирон:
«Ева, я сегодня был в ЗАГСе. Подал заявление на развод».
Я перечитываю сообщение несколько раз.
Сегодня.
Подал.
На развод.
Я стою посреди улицы и чувствую, как что-то внутри меня окончательно разбивается вдребезги.
Я медленно опускаюсь на край скамейки возле клиники. Люди обходят меня, не задевая, будто я стала прозрачной.
Я кладу руку на живот.
Вроде бы нет… не прозрачная…
Но меня здесь будто нет…
Телефон снова вибрирует.
Мирон:
«Я знаю, что это тяжело. Я не хотел делать тебе больно таким образом. Но я считаю правильным быть честным до конца».
Я печатаю холодный ответ:
«Я помню. Ты честно
