шапку.
Я обернулась. Тамара Петровна, женщина с вечно недовольным выражением лица, смотрела на меня поверх очков.
— Да, конечно. Мишенька, подожди маму у шкафчика, — сын послушно кивнул и сел на пластиковую скамейку.
Подошла к воспитательнице в волнении сжимая крепче ремешок сумки.
— У вас задолженность за этот месяц, — без предисловий заявила она, постукивая ручкой по журналу. — И за прошлый половина не внесена.
Я похолодела, мы недавно поменяли садик и про это нам никто не говорил.
— Как задолженность? Это же государственный садик! Я плачу только за питание…
— Какая разница⁈ — фыркнула она. — За все нужно платить. За охрану, за дополнительные занятия, на нужды группы. Все платят, а вы почему-то решили, что вам не нужно⁈ Если до конца недели не погасите, будем вынуждены вас отчислить.
Ее слова ударили наотмашь. Отчислить…
Куда я дену Мишу? Как я буду работать?
— Я… я все оплачу. Обязательно, — пролепетала, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.
Так и не привыкла постоянно оказываться в таких ситуациях. С димой… Дмитрием все было иначе.
Мы с Мишей шли по улице, и сегодняшний ветер казался особенно промозглым. Сын весело болтал, пересказывая свой день, а я думала лишь о том, где взять деньги. Зарплата уборщицы в крупной фирме, где я работала последние полгода, едва покрывала аренду крошечной однушки на окраине и самые необходимые расходы.
— Мама, мама, смотри! — Миша дернул меня за руку, останавливаясь у витрины магазина игрушек. — Робот! Я хочу такого робота!
Его глаза сияли. Он прижался носом прямо к холодному стеклу, разглядывая яркую коробку. У меня внутри все сжалось.
Я тайком заглянула в кошелек. Несколько мятых купюр. Дай бог дотянуть до получки.
Вздохнула и присела перед сыном на корточки.
— Милый, мы можем зайти, но только если ты пообещаешь взять всего одну игрушку. И только после того, как я посмотрю на ценник, хорошо?
— Почему? — обиженно надул он губы.
Ком подкатил к горлу. Как объяснить этому маленькому человечку, что его мама — нищая неудачница?
Что она не может дать ему то, что другие дети получают по щелчку пальцев?
Он не виноват. Ни в чем не виноват.
Пять лет назад, когда мои родители, выслушав лживые речи Ирины о том, как я якобы бросила мужа ради любовника, понесла ребенка на стороне, выставили меня за дверь, я думала, что это дно. Они не стали меня слушать. Их идеальная дочь Ирочка не может лгать, а я, сбежавшая из роддома, опозорившая семью — могу.
Потом было дно еще глубже — когда я, работая посудомойкой в ночном клубе, умоляла управляющего разрешить нам с Мишей спать в подсобке, на старых матрасах. И когда мы наконец смогли снять эту квартиру в чужом, сером городе, где нас никто не знал, я надеялась, что мы выплыли.
Ни семьи, ни друзей. Все, кто был в моей прошлой жизни, приняли сторону Димы. Сильного, богатого, успешного. Никто не захотел даже выслушать меня, я только пораженно принимала оскорбления и наставления вернуть ребенка отцу.
Но худшее началось потом.
Когда почтальон принес официальное письмо. Заявление на определение отцовства. Иск об определении места жительства ребенка после развода. Дмитрий нашел меня, и ему нужен был Миша.
Тогда я и струсила. Все были против меня, все хотели, чтобы я отдала сына. Поэтому… Я собрала наши немногочисленные пожитки, схватила Мишеньку и снова сбежала. Другой город, новая сим-карта, параноидальный страх любого официального запроса.
Я не отдам ему сына. Чего бы мне это ни стоило.
— Понимаешь, малыш, — я старалась, чтобы голос не дрожал, малыш поднял на меня свои грустные глазки, — у мамы сейчас небольшие проблемы с деньгами. Но скоро…
— Ты все врешь! — внезапно закричал Миша, и его лицо исказилось от обиды. Слезы потекли из его глаз. — Ты просто не хочешь мне покупать игрушки, потому что не любишь меня! Лучше бы у меня был папа, а не ты! У всех, у кого есть папа, есть красивые игрушки! А у меня ничего нет! Ты плохая мама!
Каждое его слово было ударом раскаленной плети по сердцу. Я плохая мама. Он прав.
Не могу дать ему ничего, кроме своей удушающей любви и вечного страха. Я сдержала рвущиеся наружу рыдания, сглотнула соленый ком.
— Прости, малыш. Я… я правда очень стараюсь.
Едва передвигая ногами, я повела его в магазин. Ему нужен этот робот. Это просто игрушка. А я… я найду еще подработку. Буду мыть полы по ночам. Что угодно.
Лишь бы он больше никогда так не говорил.
— Пиу-пиу! Трансформер атакует! — заливистый смех Миши наполнил нашу крошечную, но залитую вечерним солнцем гостиную.
Эта игрушка съела почти четверть моей зарплаты, но сияние в его глазах, его неподдельный восторг стоили каждого потраченного рубля. Я сидела на полу, счастливо улыбаясь, и разбирала крепость из старых диванных подушек. Столько лет мы были только вдвоем, и в такие моменты я почти верила, что мы в безопасности.
— Так, командир, объявляю перемирие, — сказала, поднимаясь с колен. — Время ужинать.
— Ну ма-а-ам! — заканючил Миша, как раз когда собирался обрушить своего робота на оставшийся подушечный форт.
И в этот момент в замочной скважине входной двери раздался тихий, чужеродный звук.
Металлический скрежет. Короткий, сухой щелчок поворачиваемого механизма.
Я замерла. Кровь застыла в жилах.
У меня нет соседей, которые могли бы перепутать дверь. Я никому не давала ключей. Сердце ухнуло в пятки, нервы сжались где-то в районе желудка.
Дверь плавно, со знакомым скрипом, открылась.
И я сразу все поняла. Конечно же. Что для него — найти нас? Что для него — припугнуть хозяина квартиры или заплатить ему и достать дубликат? Пыль. Пустяк.
Да, на пороге, заполняя собой весь тесный проем, стоял он.
Дмитрий.
За пять лет мой бывший муж почти не изменился. Та же властная, несокрушимая осанка, тот же стиль одежды. но уже более дорогой, сшитый на заказ костюм, идеально облегающий широкие плечи. Вот только згляд…
Взгляд был другим. Не просто холодный. Чужой.
Тяжелый, как могильная плита. Дмитрий медленно, с брезгливым любопытством скользнул по нашим обшарпанным обоям, по моей потертой домашней футболке, и я почувствовала себя грязной, жалкой и, что хуже всего, пойманной.
А затем его взгляд нашел Мишу, с любопытством выглядывающего из-за подушечной крепости.
И лед в глазах бывшего треснул, сменившись чем-то куда более страшным. Черной, всепоглощающей яростью.
Ужас парализовал меня. Это был не мой Дима. Совсем не мой!
Это был хищник, который пять лет выслеживал свою добычу и наконец загнал ее в угол. Я на
