тысяч евро? Чтобы Илона брала у меня деньги на свой прогоревший бутик?
— Мы не брали… — пискнула Илона, но в ее голосе не было уверенности.
— ЗАТКНИСЬ! — рявкнула я так, что она отшатнулась, вжав голову в плечи. — Ты взяла. Полгода назад. Сто пятьдесят тысяч. Сказала, на аренду нового помещения. И я дала, даже расписку не попросила. Потому что ты — подруга. А ты, — я снова повернулась к Роме, и голос мой сорвался на хрип, — ты, который клялся, что мы семья, что мы всё преодолеем…
Голос сорвался. Ком встал в горле, горячий, колючий, душащий. Слезы жгли глаза, но я запретила им течь. Не при них.
— Вон, — выдохнула я, и это слово далось мне ценой неимоверных усилий, словно я вырывала его из груди вместе с сердцем. — Оба. Вон из моего дома.
Рома встал, натягивая джинсы, трясущимися руками застегивая ремень. Илона фыркнула, но тоже начала собирать разбросанные по креслу вещи: трусики, платье, туфли. Они двигались медленно, будто надеялись, что я передумаю, устрою истерику, нападу — дайте им возможность выглядеть жертвами, а не палачами.
Я не упала. Я стояла как вкопанная, вцепившись в дверной косяк побелевшими пальцами, и смотрела, как они выходят. Мимо меня. В мою прихожую. К моей двери.
— Арина, — Рома обернулся на пороге, уже взявшись за ручку. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, тень прежнего Ромы, которого я, как оказалось, выдумала. — Прости. Правда. Но так… так было правильно.
— Пошел ты.
Дверь захлопнулась с мягким, но неотвратимым стуком. Тишина рухнула на меня бетонной плитой, придавив к земле. Я сползла по стене на холодный пол прихожей, обхватила колени руками и завыла. Без слез, без крика — глухим, страшным воем раненого зверя, у которого отняли всё. В голове билась одна мысль, пульсировала, не давая сойти с ума: Милана. Спасибо, что она у бабушки. Спасибо, что не видела этого кошмара.
Я не знала, сколько просидела так, в позе эмбриона, на полу собственного дома. Может, минуту. Может, час. Очнулась от холода, предательского холода, просочившегося сквозь стены и пробравшего до костей. Встала, ноги затекли и слушались плохо. Прошла в спальню, стараясь не смотреть на кровать, сорвала простыни, скомкала их вместе с пододеяльником и наволочками, на которых еще остались вмятины от двух тел и чужой парфюм. Потащила тяжелый ворох белья вниз, через кухню, на задний двор, к мангалу.
Бутылку бензина нашла в гараже. Руки не дрожали. Я плеснула горючей жидкостью на ворох шелка и хлопка, чиркнула спичкой. Пламя взметнулось в черное небо, весело, жадно, осветив верхушки старых сосен. Я стояла и смотрела, как горит моя прошлая жизнь. Вместе с простынями, наволочками, пододеяльником. Пахло гарью, бензином и свободой.
— Ничего, — прошептала я в огонь, чувствуя, как внутри, в выжженной пустоте, загорается новый, ледяной, вымораживающий всё живое огонь. — Я построила этот дом с нуля. Я построю новую жизнь. Без вас. А вы… вы еще пожалеете. Я обещаю.
Я достала телефон из кармана пальто и набрала номер своего адвоката, не глядя на экран. Часы показывали два ночи.
— Вадим? Извини, что разбудила. Срочно. Завтра подаем на развод. И готовь документы по опеке. Да, я знаю, что говорю. И еще — найди всё на Романа Горчакова и Илону Балтову. Всё. До последней копейки. Хочу знать, где они спят, что едят и кому должны.
— Арин, ты чего? — сонный, встревоженный голос Вадима мигом стал трезвым. — Что случилось?
— Они случились, — отрезала я, глядя на пляшущие языки пламени. — Оба. В моей кровати. Так что готовься к войне.
Я отключилась, даже не попрощавшись, и снова уставилась на догорающие угли. Красные искры взлетали к звездам.
Война. Да, именно так.
Добро пожаловать на поле боя, господа хорошие. Я, Арина Горчакова, объявляю вам войну. И в этой войне у меня есть главное оружие — мне нечего терять. Кроме дочери. И за нее я порву любого.
Обратный отсчет пошел.
Глава 1. Снос зданий и перепланировка жизни
Утро встретило меня не ласковым солнцем, пробивающимся сквозь шторы, а ломотой во всем теле и ощущением, что ночью по мне проехался бульдозер, а потом аккуратно утрамбовал гусеницами. Я лежала на диване в гостиной, укрытая пледом, который пах пылью и почему-то Роминым одеколоном, и смотрела в высокий потолок с лепниной. В носу до сих пор стоял запах гари — въедливый, горький, напоминающий.
Вчерашнее казалось дурным сном, монтажом из плохого кино. Но черное пепелище на заднем дворе, которое я видела в окно, и пустая вешалка для Роминой куртки в прихожей напоминали: это явь. Самая что ни на есть дерьмовая явь.
Телефон, валявшийся на полу, завибрировал, заскользил по паркету. Милана. Видеозвонок.
Я нажала «»принять, и на экране загорелась счастливая мордашка моей дочери — с двумя смешными косичками-одуванчиками, торчащими в разные стороны, щеки перепачканы шоколадом. Бабушка, видимо, решила, что внучку нужно срочно задабривать сладким.
— Мама! Мама, смотри! — Милана сунула в камеру огромную шоколадную медаль в золотой фольге. — Бабушка дала мне целую шоколадку! Самую большую!
— Ого, — я попыталась улыбнуться, и лицо свело болезненной судорогой. — А не лопнешь, зайка моя?
— Неа! Я сильная! — она надула щеки и напрягла крошечные бицепсы. — А ты когда приедешь? Мы с бабулей хотим в парк, там колесо обозрения! Большое-пребольшое! До самого неба!
Сердце сжалось в тугой комок. Я представила, как приезжаю к ней, а она, подбегая, спрашивает: «А где папа?». Что я скажу? Что папа — козел? Что папа спит с тетей Илоной, которая дарила ей куклы на Новый год и учила печь печенье?
— Скоро, малыш. Через пару дней. Я тут… работу доделываю.
— Работу-работу, — передразнила Милана бабушкиным тоном, нахмурив светлые бровки. — Ты всегда работаешь.
И отключилась, даже не попрощавшись. Обиделась.
Я уставилась в погасший экран. Ребенок прав. Я всегда работала. Строила бизнес, тащила проекты, обеспечивала тылы. А муж тем временем… кхм… «работал» над отношениями с моей лучшей подругой, пока я полировала фасады их общего будущего.
Злость вспыхнула с новой силой, горячая, очищающая. Я вскочила с дивана, налила себе вчерашнего холодного кофе, плеснула его в раковину — пить такое было невозможно. Схватила телефон и, не давая себе времени передумать, набрала номер, который не решалась набирать года три. Пальцы дрожали, когда я нажимала на знакомые цифры.
— Алло? — низкий, чуть насмешливый голос на том конце провода заставил сердце пропустить удар. — Какие люди. Арина Горчакова, собственной персоной. Решила вспомнить старых друзей?
В его голосе не было удивления.
