руке, то на меня. Его собственное лицо — каменная маска. Я вижу, как работает его челюсть, как напрягаются мышцы на скулах.
Скорее всего, он не привык к тому, чтобы ему перечили, к тому, чтобы ему, Георгию Самойлову, вручали смятую шоколадку вместо элитного коньяка на праздник.
Жду, что будет дальше.
Я готова к взрыву, к крику, к приказу «Немедленно позвать главврача!», но ничего подобного не происходит.
Медленно, почти нехотя, он берет шоколадку из моих пальцев. Наши руки соприкасаются, и опять по коже пробегается едва различимый разряд. Видимо, давно я не ходила по земле босая. Хорошо хоть не задымилась, а то сработает пожарная сигнализация.
Генерал разглядывает обертку, потом поднимает взгляд на меня, и вдруг… в этих стальных, непробиваемых глазах появляется искорка — не гнева, не насмешки, а чего-то другого.
Удивления?
Уважения?
— Шоколад, значит, — произносит он, и его бас звучит приглушенно, с какой-то новой, незнакомой интонацией.
— Классика, — сообщаю я, не отводя взгляда. — Проверено поколениями. Не подведет. В маленьких дозах рекомендую.
Молчит. Потом, не глядя на меня, разворачивает фольгу, отламывает квадратик шоколада и отправляет кусочек в рот.
Смотрю, как он медленно жует, соблюдая мою рекомендацию, а потом нахально берет кружку и запивает своим коньяком, даже не морщась, и снова ест шоколад.
Он что, издевается?!
Я дала шоколад, чтобы он не закусывал, а прекратил пить!
Стараясь держать эмоции при себе, подхожу ближе и забираю чашку из его рук. Генерал не сопротивляется, просто смотрит на меня этими своими пронзительными глазами.
Подношу ее к носу и изумляюсь. Пахнет натуральным ароматным клюквенным морсом.
Что?!
Таращусь на него.
— Это не коньяк?! — Нет, — звучит абсолютно спокойно.
Ничего не понимаю.
Беру бутылку, принюхиваюсь. Морс.
— А где коньяк?!
Пожимает плечами: — Я не знаю, о чем вы говорите.
— Медсестра… — блею я растерянно.
— Просто недопоняла меня.
— Но отмечать?!
— Я уже давно не пью алкоголь. Давление. Вот морсиком натуральным балуюсь. Говорят, клюква снижает давление.
— А бутылка? — не унимаюсь я.
— Брат иногда употребляет, его жене нравится тара. Вот она и использует ее для другого назначения.
Стою, ошарашенная услышанным.
Боже! Я вела себя как дура.
Не проверила. Наехала.
Не знаю, что делать дальше. Гнев мой куда-то ушел, оставив после себя странную, зыбкую пустоту.
— Спасибо, — говорит он неожиданно, глядя в глаза, и спасает ситуацию.
— За что?
— За… поздравление.
— Не за что, — бормочу на автомате. — Ложитесь. Отдыхайте.
Самойлов послушно кивает.
Я разворачиваюсь и ухожу, тихо прикрывая за собой дверь. В коридоре прислоняюсь к стене. В кармане халата пусто, в груди переполнено.
«С двадцать третьем февраля, товарищ генерал», — шепчу я снова, и почему-то это звучит в голове не как насмешка, а как что-то горькое и щемящее.
Трясу головой, отгоняя мысли. Слишком много всего произошло в последнее время. Слишком много эмоций. Мне срочно нужен крепкий, горячий чай и тонна бумажной работы, чтобы забыть и про генерала с его «коньяком», и про бывшего мужа с его истериками, и про эту странную, предательскую теплоту, которая на секунду мелькнула в стальных глазах.
А что, если не стоит торопиться с решением?!
А что, если этот непростой генерал не просто так появился в моей жизни?!
Глава 3
Сегодня мне не хочется идти на работу.
Мысль возникает тихо, но с пугающей четкостью.
А когда мне последний раз не хотелось идти в больницу?
Да никогда.
Больница — это мой дом, моя крепость, мое законное укрытие от всего дерьма, что творится снаружи, а сегодня я трусливо хочу остаться дома.
Что с тобой, Любовь Михайловна?
Может, заболела?
Нехотя сама себе признаюсь, что боюсь. Не самой встречи с генералом, а того, что начинаю чувствовать рядом. Волнует меня этот гад, черт подери.
«Как он?» — этот вопрос вертелся у меня в голове всю ночь, пробиваясь сквозь кошмары с участием бывшего мужа. «Лучше? Хуже?»
Дорога до больницы проходит как в тумане, но уже идя по коридорам, я прихожу в норму и на автомате здороваюсь с охранниками и прочими сотрудниками, замечаю, что у Тани из гардеробной новая помада.
Вроде опять все как всегда, но внутри я как натянутая струна.
Липкая и противная тревога приклеилась ко мне, как банный лист, и не отпускает.
Что это?!
Я давно выросла из возраста, когда волнуюсь перед встречей с мужчиной.
Поднимаюсь в свое отделение. Воздух пахнет привычно: антисептиком, лекарствами, больничной едой. Это успокаивает. Я дома.
Надеваю халат — свою вторую кожу, беру истории болезней и делаю глубокий вдох. Сегодня я даже не заведующая отделением, сегодня я доктор. Приходится выполнять дополнительную работу — замещать заболевшего коллегу.
Начинаю обход с дальних палат. Проверяю давление у бабушки Алевтины, слушаю ворчание Петрова, осматриваю поступившую ночью женщину. Рутина.
Я почти расслабляюсь, но до тех пор, пока не подхожу к ВИП-палате.
Выбрасываю мусор из головы, набираю в легкие воздуха и собираюсь войти, но останавливаюсь вплотную у двери, услышав высокий, пронзительный, с явными нотами истерики голос, который резко ударяет по барабанным перепонкам. — Да как ты можешь?! После всего! — Карина, прекрати. Сейчас не время и не место, — звучит в ответ баритон генерала. В нем даже не гнев, а какая-то смертельная усталость. — У нас с тобой брачный договор. Ты сама знала это, вступая в брак. Я оставлю тебе машину и не трону твой счет в банке несмотря на то, что ты сделала, но требовать большее — это уже наглость.
Так. Значит, жена, но е-мое.
У меня в груди все сжимается в комок. Сердечник с зашкаливающим давлением, а тут — выяснение отношений. Эмоциональная встряска, которая ему сейчас противопоказана больше, чем коньяк, за который я переживала.
Нашли время и место!
Безобразие!
Неужели эта женщина не понимает очевидного?!
Как у нее ума хватило устроить такой адреналиновый коктейль?!
Не раздумываю больше, а резко толкаю дверь и вхожу в палату. Мой профессиональный долг бьет тревогу громче любых личных опасений.
Картина предстает сразу, целиком, как удар по переносице.
Самойлов сидит на кровати, откинувшись на подушки. Лицо бледное, нездорово-серое, одна рука бессознательно прижата к груди.
Перед ним стоит разъяренная молодая женщина.
Лет на двадцать его моложе, не меньше. Она в платье прости господи какой длины, будто собралась не в больницу, а на панель, в дорогих высоких сапогах, так несуразно смотрящихся с бахилами, и с идеальным макияжем.
Лицо у Самойловой красивое, но искаженное злобой и обидой. В руках она держит папку с бумагами.
— Я не уйду, пока ты не
