Взгляд моего спасителя — скальпель, который уже мысленно препарирует собеседника, находя все самое слабое и жалкое.
— Доктор Ковалева под моей личной защитой, и если я увижу вас где-либо в радиусе километра от нее, от этой больницы, или просто услышу, что вы беспокоите ее звонками… — он делает паузу, и эта пауза страшнее любых криков. — …то вам потребуется не терапевтическое, а уже травматологическое отделение. Понятно?
Самойлов не повышает голос, не жестикулирует, но каждое слово долетает до возмутителя спокойствия, и тот бледнеет. Он привык к моим горячим проповедям, к ругани, но не привык к реальным угрозам.
— Ты… ты кто такой? — выдает наконец Ковалев, но это уже не вызов, а попытка опознать угрозу.
— Тот, кто прибьет тебя, если увидит рядом, — отвечает генерал просто, без пафоса. Как будто сообщает прогноз погоды. — В последний раз предлагаю уйти своими ногами.
Бывший… сдувается. Видимо, в его алкогольном мозгу все же срабатывает инстинкт самосохранения. Он бросает на меня взгляд, полный немой злобы и бессилия, что-то бормочет себе под нос и, пятясь, вываливается за дверь.
Она закрывается за ним с тихим щелчком, и наступает тишина. Я слышу только бешеный стук собственного сердца и все еще взволнованное дыхание.
Стою, прислонившись к стене, и смотрю на генерала.
Генерал поворачивается ко мне. На его лице нет ни гнева, ни торжества, только легкая усталость и снова тот самый взгляд, который я пока не могу расшифровать.
— Вам… нельзя нервничать, — выдавливаю я первое, что приходит в голову. Голос звучит хрипло. — Давление…
— Померил, — отмахивается он. — В норме. Спасибо вашим заботам.
Самойлов делает шаг к упавшим журналам, наклоняется и начинает аккуратно складывать их в стопку. Эта простая, немудреная помощь в моем разрушенном кабинете кажется чем-то сюрреалистичным. Я пикирую вниз за ним. Не могу смотреть, как он один наводит порядок.
— Зачем? — спрашиваю я.
Не про журналы, а про его поступок. Он совсем не обязан был вступаться за меня. Тем более в его состоянии. Мог просто позвать охрану.
Генерал поднимает на меня глаза.
— Я мужчина, и не могу равнодушно пройти мимо, когда женщина в беде.
Боже, как же это круто. По-моему, таких мужчин становится все меньше и меньше, и потому подобные поступки становится чем-то из разряда вон выходящим.
— Вы могли спровоцировать приступ! — несмотря на эйфорию, бушующую внутри, во мне прорывается врач. — При вашем-то состоянии! Эмоциональная нагрузка!
— Вы бы меня снова спасли, — парирует он, и уголки его рта опять дергаются в ту самую почти-улыбку.
Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Напряжение медленно уходит, оставляя после себя что-то странное, не идентифицированное.
— Спасибо, — говорю я наконец. — Хотя вы и правда ненормальный. Рискуете своим здоровьем из-за…
— Из-за женщины, которая мне очень нравится.
Я опускаю глаза, чтобы не выдать, как мне приятно это слышать.
Что за день-то сегодня. Генерал осыпает меня комплиментами.
— Вы меня вчера от стервятницы отбили. Сегодня я — вас от негодяя.
Я вообще не люблю принцип «ты — мне, я — тебе», но в данном случае я думаю, что он имеет в виду, что я поступила, как он.
— Вам вообще не кажется, — продолжет Самойлов осторожно, подбирая слова, — что мы… гармонично подходим друг к другу? Два сапога… оба в яме.
Хмыкаю. Забавное сравнение. Вот только понимая, что наш разговор заходит не туда, произношу:
— Пойдемте, я провожу вас в палату и лично удостоверюсь, что ваше состояние не вызывает опасений.
Вздыхает:
— Интеллигентно указываете на дверь?
Делаю глаза большими и честными и произношу:
— Боже упаси. Я спасаю вас снова.
Возможно, от себя самого. Мало ли чего можно наговорить на эмоциях.
Глава 5
Десять вечера. Больница затихает, превращаясь в царство теней и мерцающих дежурных лампочек.
Я сижу в своем кабинете, уткнувшись в монитор, но цифры не лезут в голову. Они расплываются, как акварель на мокрой бумаге.
Самойлов.
Вот где все мысли.
После вчерашнего спасения, после его «из-за женщины, которая мне очень нравится», в воздухе явственно повисло что-то новое и опасное. Как будто мы случайно приоткрыли дверь в комнату, куда оба боялись заглядывать, а теперь не знаем, то ли захлопнуть ее навсегда, то ли шагнуть внутрь.
Выбор — он всегда меня напрягает. Боюсь ошибиться.
Опускаю руку и нащупываю в кармане халата смятый листок с номером его телефона.
Самойлов сунул его мне сегодня утром, когда я заходила узнать о его здоровье, со словами: «На всякий случай, Любовь Михайловна. Вдруг ваш «командир отряда» снова решит провести разведку боем и вам понадобится помощь».
Клочок бумаги жжет кожу сквозь ткань.
Отдергиваю руку. Не надо было брать.
Не надо начинать то, что не начнется. Я так обожглась с Ковалевым, что не рискну снова довериться мужчине.
Ворочаю холодную кружку с чаем, который уже три часа не могу допить, и перевожу взгляд в окно. Черный питерский вечер, изредка разрываемый желтыми лучами фар уезжающих машин, и тишина.
И неожиданно в этой тишине раздается стук в дверь. Мое сердце делает глупый, предательский кульбит, боясь и желая увидеть того, о ком я только что думала.
— Войдите, — отзываюсь я и вижу своего ненаглядного пациента.
Генерал закрывает за собой дверь и останавливается на пороге. Его фигура кажется еще массивнее и притягательнее в полумраке кабинета, освещенного только настольной лампой.
— Разве вам, пациент Самойлов, положено разгуливать по отделению после отбоя? — говорю я первой, стараясь, чтобы голос звучал сухо и профессионально строго.
Он делает пару шагов вперед и останавливается перед моим столом. Свет лампы падает на его лицо, выхватывая резкие скулы, тень от длинных ресниц, седину у висков.
— Нет, — отвечает он просто. — Не положено. Но я не спал и подумал… Я узнал, что у вас дежурство и решил составить компанию.
— У нас тут не клуб по интересам, — парирую я, откидываясь на спинку кресла. — У меня работа. А у вас — режим.
— Разве в вашу работу входят ночные дежурства? — спрашивает он, и в его голосе слышится удивление.
— Заведующая отделением может дежурить ночью, если это предусмотрено ее должностной инструкцией, графиком работы или производственной необходимостью. В моем случае последний вариант, — чеканю я, словно робот.
Генерал поворачивается ко мне и опирается ладонями о край моего стола. Его пальцы — длинные, сильные, с ровно подстриженными ногтями.
— Что-то случилось?
Ухмыляюсь. Ловко он сменил тему и разговорил меня.
— У врача заболел ребенок. Я отпустила.
— Вы чудесная женщина, Любовь Михайловна, — неожиданно признается Самойлов. Его голос звучит тихо и совершенно серьезно, без намека на лесть или игру.
От этих слов у меня внутри все сжимается. Не от радости, а от боли и иронии.
— Далеко не все так считают, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.
Генерал наклоняет голову, изучая мое лицо. Его стальные глаза становятся мягче, внимательнее.
— Вы говорите о своем бывшем? — спрашивает он, и в его тоне нет любопытства.
Я прикусываю язык. Нас опять тянет в слишком откровенное, слишком личное, а я хотела держать дистанцию. Я открываю рот, чтобы отшутиться, сказать что-то, чем можно отгородиться, но слова не идут.
Видимо, мой необычный пациент именно тот человек, которому хочется излить душу. Ведь он смотрит на меня не как на врача, а как на женщину, такую же измотанную и одинокую, как он сам. И я тоже в курсе его семейной неурядицы.
Самойлов видит мою внутреннюю борьбу, мое замешательство и отворачивается, давая мне собраться.
А я вместо того, чтобы сделать это, смотрю, как его взгляд скользит по книжным полкам, по дипломам в рамках, по увядающему цветку на подоконнике.
Затем его лицо сосредотачивается и снова становится каменным. Скорее всего, от той глубокой, замурованной боли, которую он носит в себе, как броню, и, не дожидаясь моего монолога, он начинает первым:
