три часа ночи по ТВ-3. Я даже имя его запомнила с трудом. Артем. Артем Корсаков. Звучит как имя пирата или героя любовного романа, которые пишут женщины с богатым воображением. Или как имя человека, который носит костюмы за полмиллиона и живет в пентхаусах.
Но в этом «дешевом сериале» есть один нюанс: дети. Мои дети.
Я захожу в нашу квартиру. Квартира пахнет блинами — Тимофей, молодец, нажарил. Но запах этот сейчас вызывает у меня только тошноту. Я сую ноги в разношенные тапки-зайчики, которые Миша выбрал мне на прошлый день рождения, и иду на кухню.
Тимофей сидит за кухонным столом, уткнувшись в телефон. Его лоб нахмурен, губы сжаты в тонкую линию. Он становится таким взрослым и чужим в последнее время, что у меня сердце кровью обливается. Рядом с ним, на стуле, гора блинов на тарелке. Миша, видимо, уже наелся и ушел в комнату собирать конструктор. Я слышу, как он бубнит что-то своему стегозавру Степе: «А теперь мы построим гараж, потому что машинке холодно».
— Привет, — говорю я, вешая пуховик на крючок. Пуховик жалобно скрипит.
— Привет, — бросает он, не отрываясь от экрана. Палец лениво скроллит ленту.
— Как дела? — спрашиваю я, хотя знаю, что ответа не последует. Стандартный ритуал.
— Нормально.
— Я... я была у отца, — выдыхаю я, садясь напротив.
Телефон падает на стол с глухим стуком. Тимофей смотрит на меня с такой ненавистью, что у меня мороз по коже, будто я в морозильную камеру залезла.
— Зачем? — его голос ледяной. В двенадцать лет так не говорят. Так говорят люди, которых предали.
— Нужно было поговорить о деньгах, — говорю мягко, протягивая руку, чтобы коснуться его пальцев. Он отдергивает руку, как от огня.
— Я не хочу его денег, — Тимофей вскакивает. Стул с грохотом отъезжает назад. — И не надо мне никакого репетитора! Я сам все выучу! Я не дурак!
— Тима...
— Не называй меня так! — кричит он, и его глаза становятся влажными. Губы дрожат, но он сжимает их, не позволяя себе расплакаться. — Я ненавижу, когда меня так называют! Это он меня так называл! И я ненавижу его! И тебя за то, что ты за него вышла! За то, что ты вообще с ним связалась! За то, что ты... ты всегда на его стороне!
Он выбегает из кухни, хлопает дверью своей комнаты так, что со стены падает календарь, и я слышу, как щелкает замок.
Я закрываю лицо руками. Слезы, которые я сдерживала весь день, наконец-то прорываются. Тихие, горькие, они текут по щекам, капают на свитер, и я ничего не могу с ними поделать. Я сижу так, сжимая голову руками, и чувствую, как внутри все сжимается от боли за сына, от бессилия, от усталости. Я не знаю, как до него достучаться. Не знаю, как объяснить, что я все делаю ради него.
В этот момент из спальни выходит Миша. Он в своей пижаме с динозаврами, взъерошенный после дневного сна. Его любимый динозавр — стегозавр, которого он называет «Степа», торчит из-под мышки. Он трет кулачком глаз и смотрит на меня.
— Мама, — он тянет ко мне ручонки. Голос сонный, но обеспокоенный. — Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?
— Нет, милый, — я подхватываю его на руки, вдыхая сладкий детский запах, смесь молока, шампуня и пластыря, который он наклеил на коленку просто так. Он тяжелый, теплый, родной. — Просто мама устала.
— Не плачь, — он вытирает мои слезы пухлой, теплой ладошкой. На его пальце — наклейка со звездочкой, которую дали в садике. — Я тебя люблю. И Степа тебя любит. И Тима тоже любит, просто он злой.
Вот оно. Ради этого можно жить. Ради этих маленьких, пухлых рук, которые вытирают мои слезы. Ради того, чтобы у них было все, что им нужно. Ради того, чтобы Тимофей не смотрел на меня с такой ненавистью.
Вечером, когда Миша уснул, обняв Степу, я стою у двери Тимофея. Прислушиваюсь. Там тихо. Может быть, спит. Может быть, просто молчит.
Стучусь.
— Тима, можно войти?
Тишина. Потом щелчок замка. Дверь приоткрывается.
Я вхожу. Он сидит на кровати, обняв колени, и смотрит в окно. Телефон валяется на полу. Комната темная, только уличный свет падает на его худые плечи. Он кажется таким маленьким в своей комнате, полной книг и сломанных моделей самолетов.
— Прости меня, — говорю я, садясь рядом. Кровать скрипит под моим весом. — Я не хотела тебя расстраивать. Но мы должны поговорить о деньгах. Это важно.
— Мне не нужно ничего от него, — упрямо повторяет он, но в голосе уже не та сталь, а усталость. Огромная, взрослая усталость.
— А мне нужно, — признаюсь я, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Потому что я хочу, чтобы у тебя был репетитор. Чтобы ты поступил в хорошую школу. Чтобы у Миши была обувь, в которой ему не будет больно ходить. Я готова на многое ради вас.
Тимофей молчит. Я слышу его дыхание — неровное, сбивчивое. А потом он говорит тихо, почти шепотом:
— Я слышал, как ты плакала. Всегда слышу. Ты думаешь, я сплю, а я слышу.
У меня сердце разрывается на части.
— Прости.
— Не проси прощения, — он вдруг поворачивается ко мне, и в его глазах, которые в полумраке кажутся совсем взрослыми, я вижу ту же боль, что и в своей душе. — Просто... будь счастлива. Хоть иногда. Пожалуйста.
Он ложится, поворачивается к стене и натягивает одеяло на плечо. Я понимаю, что разговор окончен.
Выхожу из его комнаты и сажусь на кухне. На столе еще стоят блины, остывшие и неаппетитные. Передо мной лежит визитка, которую мне сунула секретарша Даниила. На ней золотыми буквами вытиснено: «Артем Корсаков, партнер». Под номером телефона — герб фирмы.
Я беру телефон. Смотрю на экран. Потом на визитку. Потом снова на экран.
Вспоминаю его глаза. Темные, пронзительные. Его голос. Его предложение. И понимаю, что у меня нет выбора.
Набираю номер.
Гудки. Раз, два, три. Я уже хочу сбросить, когда слышу его голос.
— Слушаю, — звучит спокойно, будто он ждал этого звонка. Будто сидел и смотрел на телефон.
— Я согласна, — говорю я. Голос звучит хрипло. — Но у меня есть условия.
— Я слушаю, — в его голосе появляется деловая нотка, но мне кажется, что он чуть заметно выдыхает.
— Во-первых, мои дети. Они будут жить со мной. Там, где буду жить я. В вашем пентхаусе или где вы там обитаете. Я их не брошу.
— Без вопросов, — отвечает он. — Я уже распорядился подготовить комнаты для мальчиков.
Я на секунду теряю дар
