не было, и вину перед Империей я не испытывала. Скорее, была злость и обида на то, что нас послали на вражескую территорию на верную смерть. И теперь мои друзья, кто мертв, а кто скоро умрет. Я не могу им помочь, а для себя решила — я попробую выжить, а если новый муж окажется жесток ко мне, то наверное, всегда можно напроситься на 40 плетей — и дело с концом.
Глава 7
Ноэминь
Моя клетка резко покачнулась и я вынырнула из дремоты, в которую погрузилась от тряски в повозке.
— Девица, приехали! — прикрикнул Фир.
Я села ровнее и увидела впереди небольшое каменное строение и мужчину средних лет в черной мантии, спешащего к нам.
— Приветствую вас, путники, да пребудет с вами благословение Единого, — мягко сказал он.
— И ты будь здрав, инок, — ответил ему мой извозчик.
— Почему дева в клетке, воин? — Уже более строгим тоном спросил, видимо, местный инок, — или вы не чтите Единого Бога?
— Она в клетке только потому, что чтим, иначе бы уже была привязана к столбу и выпорота плетьми до смерти. Она сражалась на стороне напавших на нас имперцев и убила по меньшей мере одного воина, но наш Дархан рассудил даровать ей возможность стать женой кашмирца, если она пробудит чью-то кровь, и он согласится принять ее.
— Дархан — мудрый человек. В смерти уже никто не может исправиться, а жизнь дарует много возможностей к исправлению. Будем молить Единого Бога, чтобы послал деве благочестивого назначенного, который своей любовью и заботой пробудит в ней добро, что живет в любом человеке.
Инок подошел к моей клетке.
— Я Исоф. Как тебя зовут, дитя?
— Ноэминь, — ответила я.
— Мы сейчас проследуем в храм, Ноэминь, чтобы пройти ритуал призыва. Согласна ли ты на это?
— Я кивнула.
Что еще я могла ответить? Раз я оказалась в таком положении, посмотрим, к чему все это приведет. Может, Пресветлая, таким замысловатым путем подарит мне доброго мужа, о котором я уже давно не смела и мечтать.
— Давай без глупостей, Ноэминь. А имя-то какое чуднОе, — бормотал воин, впервые услышавший, как меня зовут, открывая клетку. — В храме разборки не хотелось бы устраивать, да и помни, что с завязанными за спиной руками мало что сделаешь и далеко на чужой земле не убежишь.
— Я понимаю, — не соврала я.
И я правда помышляла ранее о возможности побега, но ясно поняла: связанная, раненая и безоружная, не зная здешних мест — не имею надежды на спасение, если даже сбегу. Так что придется соглашаться на то, что предлагают, а уйти за грань всегда успеется.
— Выходи и следуй за иноком, — сказали мне, открывая дверь моей клетки.
Все втроем: Исоф, я со связанными за спиной руками и кандалами на ногах, ширины цепи между которыми хватало для неширокого шага, и Фир, мы проследовали в здание храма. Внутри горели свечи и было пусто.
— Ждите здесь, — сказал Исоф, когда мы остановились в центре храма возле каменного возвышения, на котором стояла чаша из необычного, белого, слегка мерцающего камня.
Спустя недолгое время, Исоф вернулся к нам, переодетый в красную нарядную мантию с золотым узором, неся на подносе кинжал, книгу и кусок белой материи.
— Нужно освободить ей руки, — обратился он к воину.
— Могу только скрепить их ей спереди, — ответил ему вояка, отводя меня подальше от подноса с ножом и доставая ключ от моих оков из кармана. И вот путы снова на мне, но хотя бы держать руки перед собой гораздо удобнее.
— Начинай, — сказал воин иноку, держа меня за руку чуть выше железного браслета на моем запястье.
Исоф открыл книгу и стал нараспев читать молитвы на незнакомом мне языке. Значит язык для ритуалов у них отдельный, отметила я про себя.
— Протяни руку над чашей, дитя, — наконец, обратился ко мне инок.
Я подошла ближе к каменному постаменту и сделала, как велели.
— Нужно немного потерпеть, сказал он, коротко проводя лезвием кинжала по ребру моей ладони.
Кровь струйкой побежала в чашу, но не стала собираться в ней, а просто впиталась на моих глазах в основание. Чаша засияла чуть ярче, и Исоф перемотал белой тканью мою руку, после показывая мне чуть отойти от чаши. Затем снова последовали молитвы и, наконец, инок закрыл книгу и обратился к воину.
— Вы останетесь здесь на этот месяц?
— Нет, был приказ пройти ритуал, переночевать и возвращаться, здесь нет условий для содержания пленницы. Если кто-то явится раньше, расскажи о деве, назначенной им Единым, и пусть ждут, если согласны принять ее, а мы снова приедем ровно через оборот луны.
Исоф лишь кивнул.
Мне позволили умыться, справить нужду и отправили обратно в повозку с решеткой. Повозку вместе с лошадью завезли в конюшню, где мне и предстояло ночевать. Воин устроился здесь же на стогу сена, предварительно дав мне две печеные картофелины, вареное яйцо и кожаный мешок с водой.
— У нас бы пленным яйца точно не давали, — подумала я, поглощая свой ужин, — самое большее — хлеб с плесенью.
Сердце снова сжалось от мыслей о моих боевых товарищах. Еда комком стала в горле, а на глаза навернулись слезы, я вытерла их рукавом, что не укрылось от моего конвоира.
— Ты это, не раскисай, ладно. Надо потерпеть один месяц. Яичко еще могу дать.
— Какое яичко! Скажи, когда казнят моих товарищей?
— Зачем тебе сердце рвать? Что это переменит?
— Это важно для меня, понимаешь. Так я хотя бы смогу помолиться Пресветлой о милости для них за гранью.
— Тогда можешь молиться, — тихо ответили мне. — Казнь назначили на сегодняшнее утро сразу после нашего отъезда.
Я непроизвольно всхлипнула, выронив еду на пол. Их нет, никого больше нет, молодых, веселых.
Я не заметила, как стала выть в голос, не заметила, как открылась дверь моей клетки, и только когда могучий кашмирец крепко прижал меня к себе, похлопывая по спине, я пришла в чувство.
— Не надо, — пыталась оттолкнуть его.
Не хватало еще, чтобы палачи моих друзей меня успокаивали.
— Это война, девочка. Она всегда уродлива. Но мы все люди. И сейчас мы с тобой не обязаны воевать. Просто поплачь. Больше мне нечем тебя утешить. Видит Единый, я не хочу твоей смерти и твоих страданий, хоть и ты лишила жизни нашего брата по оружию. Мы прощаем тебя, а ты прости нас. Горевать, ненавидеть — легко, сдаться — еще легче, а ты живи. Жизнь непроста, но это самый верный способ бросить вызов жестокости
