стало еще бледнее.
— Вера...
— Я знаю про Анастасию. Я знаю про ребенка. Я знаю, что папа уходит.
Мама открыла рот, закрыла. Слезы потекли по щекам.
— Прости меня, — прошептала мама. — Ты не должна была...
— Я должна была, — перебила Вера. — Потому что я — старшая. Потому что я должна знать, что происходит. Чтобы защищать Надю и Любу.
Мама смотрела на неё, как на чудо. Или как на призрак.
— Ты — моя дочь, — сказала мама. — Но ты сильнее меня.
— Нет, — ответила Вера. — Я просто моложе. И у меня еще не болит сердце.
Она пошла вниз, на кухню. Села за стол, взяла вилку, начала есть макароны.
Они были пресными. Но Вера ела. Потому что надо.
Надя и Люба уже сидели за столом. Люба возилась с пюре, рисовала в нем пальцем рожицы. Надя смотрела на Веру большими глазами.
— Вера, — спросила Надя. — Почему ты такая грустная?
— Потому что я устала, — ответила Вера.
— А почему папа не ужинает с нами?
— Потому что он разговаривает.
— С кем?
— Со взрослыми.
— А мы не взрослые?
— Нет, — сказала Вера. — Мы — дети. И мы должны оставаться детьми, сколько сможем.
Она не договорила: «Потому что потом придется стать взрослыми. И это больно».
Мама вошла на кухню. Села за стол. Взяла ложку. Положила себе пюре.
— Маняня, — сказала мама. — Спасибо за ужин.
— Пожалуйста, — ответила Маняня.
Они ели молча. Четыре женщины — одна старая, одна взрослая, две маленькие. И одна нерожденная — там, внутри.
Семья. Которая держится.
Даже когда всё рушится.
Глава 14. Святослав
Она ушла наверх, а я остался сидеть в кресле, как идиот.
Смотрю на телефон на столе. На ту фотографию. Анастасия, я, её живот. Мы смеемся. Я помню этот вечер. «Белый лебедь», дорогое шампанское, её руки на моей груди. Она сказала тогда: «Славик, давай сбежим от всех. Только ты, я и наш сын».
Я кивнул. Я всегда кивал ей.
Боже. Как я дошел до этого?
Провожу рукой по лицу. Пальцы мокрые — от слез. Я плачу. Я, мужик, который не плакал даже на похоронах отца. Стою на коленях перед собственной жизнью, которая разлетается на куски.
Ирина беременна.
Восемь недель.
Я прокручиваю в голове даты. Восемь недель назад — конец июля. Мы были в Сочи. Я... я спал с Анастасией и в июле. И в августе. И в сентябре. Я спал с ней всегда.
Чей ребенок? Мой? Или просто чудо, которого никто не ждал?
Какая разница. Ирина сказала, что ребенок — её. И она не пустит меня к нему.
Я встаю. Иду к бару в гостиной. Открываю коньяк. Наливаю полстакана. Выпиваю залпом. Жжет горло, желудок. Плевать.
Телефон вибрирует. Анастасия.
«Ты скоро? Я жду. Малыш активничает, хочет с папой разговаривать».
Смотрю на экран. Чувствую отвращение. Не к ней — к себе.
Пишу: «Не приеду. Семейные обстоятельства».
Ответ через секунду: «Какие еще обстоятельства? Слава, ты обещал. Ты всегда обещаешь и не выполняешь. Я устала от этого».
Я выключаю телефон. Кладу в карман.
Поднимаюсь наверх. Иду мимо детской. Слышу голос Ирины — она поет колыбельную Любе. Голос тихий, уставший. Она поет ту же песню, что пела Вере, когда та была младенцем. «Спят усталые игрушки, книжки спят...»
Останавливаюсь у двери. Смотрю в щелку.
Ирина сидит в кресле-качалке, Люба на руках. Обе — в розовом. Обе — мои. Я сделал их. Я создал эту жизнь. И я же её разрушил.
Люба засыпает. Ирина осторожно кладет её в кроватку, поправляет одеяло. Целует в лоб. Потом замирает, смотрит на дочь. Её плечи дрожат. Она плачет. Без звука. Чтобы никто не услышал.
Я хочу войти. Хочу обнять её. Сказать, что всё будет хорошо. Но я не могу. Потому что я — причина её слез.
Она поворачивается и видит меня в дверях.
Наши глаза встречаются.
В её взгляде — боль, гнев, разочарование. И ещё что-то, чего я боюсь больше всего. Равнодушие.
Она проходит мимо меня, как сквозь пустоту. Заходит в спальню. Я слышу, как щелкает замок.
Она заперлась.
От меня.
Я стою в коридоре. Слышу, как за дверью она плачет. Теперь в голос, не скрываясь. Плевать на меня, пусть слышу.
Я прислоняюсь лбом к стене. Закрываю глаза.
И вдруг ясно, как на экране, вижу своё будущее. Пустая квартира. Анастасия с сыном. Алименты. Чужие дети. И вечная память о том, что я потерял.
Трех дочерей.
Четвертого ребенка, которого не увижу.
И женщину, которая любила меня столько лет.
Я медленно сползаю по стене на пол. Сажусь в коридоре, как побитая собака.
За дверью плачет Ирина.
Внизу, в телефоне, пишет Анастасия.
А я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить.
Впервые в жизни я ничего не знаю.
Глава 15. Кот Барсик
Барсик — рыжий, толстый, с наглыми зелеными глазами и привычкой спать на чужих вещах — сидел на подоконнике в спальне Ирины и смотрел на хозяйку.
Он не понимал, почему она плачет. Он не понимал, почему хозяин стоит в коридоре и не заходит. Он вообще многого не понимал — потому что был котом.
Но он чувствовал.
Коты чувствуют всё. Они чувствуют страх, боль, радость, горе. Они не знают слов, но знают запахи. А запах сегодня был неправильный. Пахло слезами, коньяком и чем-то горьким.
Барсик спрыгнул с подоконника, подошел к Ирине. Она сидела на кровати, обхватив себя руками, и раскачивалась вперед-назад. Как маятник. Туда-сюда. Туда-сюда.
Барсик запрыгнул к ней на колени. Ткнулся носом в её ладонь.
— Барсик, — прошептала Ирина. — Что же теперь будет?
Барсик замурлыкал. Громко, урчаще, как трактор. Он не умел говорить, но умел лечить. Мурлыканье — это их кошачья магия.
Ирина погладила его. Руки дрожали, но движения были нежными.
— Ты единственный мужчина в этом доме, который меня не предал, — сказала она. — Спасибо тебе.
Барсик замурлыкал громче.
Он не знал, что такое предательство. Он знал только, что хозяйка плачет, и её нужно согреть. Поэтому он лег на её колени, свернулся клубком, закрыл глаза.
Ирина гладила его долго. Потом перестала плакать. Потом заснула — сидя, с котом на коленях, в одежде, не раздеваясь.
Барсик не спал. Он охранял её сон.
Потому что иногда коты — лучшие мужчины.
Глава 16. Ирина
Я не спала всю ночь.
Лежала на кровати, смотрела в потолок, слушала, как за стенкой возится
