вещи, которые он со мной сделал. Жар опалил мою плоть, однако мой рот скривился в усмешке от веселья и нового сорта нежности. То, что я делала с Поэтом, было личным, но я не могла отрицать, что было приятно поделиться этим с ними.
— Это личное, — поделилась я, заправляя прядь волос за уши. — Хотя я бы очень хотела знать, на что похоже остальное.
— В качестве подготовки? — поддразнила Вейл, отчего у меня в пупке разлилось тепло.
— Послушайте нас, — осознала Пози. — Мы звучим как самые поверхностные существа.
— Как очень по-весеннему, — заметила Каденс. — И, в конце концов, Бриар — плоть от плоти. У нее есть тайные страсти, она на самом деле совершает ошибки и имеет порочные связи с сексуальными шутами.
— Это больше, чем просто это, — заверила меня Вейл.
Пози переместилась в центр кровати и поджала под себя ноги. — Ты нам нравишься.
Каденс пожала плечами.
— После того, чем вы с Поэтом рискнули ради этого саженца, может, нам не стоит спешить с презрением. Может, нам стоит знать больше; то есть, если ты готова рассказать нам то, о чем мы никогда не задумывались. Что скажешь, Ваше Высочество? Интересно ли тебе отвечать нам взаимностью?
Я заколебалась. Как поклонницы Поэта, это делало их предвзятыми. Тем не менее, они были готовы слушать. Грубые слова Каденс на холме карнавала все еще гноились в моем разуме, но я должна была верить, что люди могут измениться, если им дать шанс.
Мне нужно было в это верить.
И признаюсь, я жаждала такого момента, чтобы подруги отдыхали в моих покоях без обязательства делать это. Было бы приятно иметь союзников, оставшихся в Весне, возможно, родственные души.
— Подруги, — задумчиво произнесла я, затем прочистила горло. — Хорошо.
Несмотря на все, дамы этого не ожидали. Мы переглянулись, гадая, что делать дальше, затем разразились смехом.
Трио помогло мне облачиться в домотканое платье. Традиция требовала, чтобы я отказалась от какого-либо ухода, поэтому дамы воздержались от того, чтобы припудрить мои щеки румянами, обвести глаза пигментом, накрасить губы или заплести волосы. Вместо этого пряди висели всклокоченными прядями по моей спине, и дамы поместили венок из сорняков на мою голову.
После того как они пожелали мне удачи и вымелись из комнаты, я направилась к балкону. Мои руки сцепились за выступ, камень был прохладным против моих ладоней.
Я вспомнила свой первый день здесь, когда стояла на этом месте и отчаянно желала быть дома, не подозревая о том, что должно было произойти.
В каждом Сезоне существовали противоречия. Дикость и красота. Жестокость и доброта. Удовольствие и боль. Ненависть и любовь.
У каждого места были свои скандальные дворы и тайные убежища. У них были свои личные ниши и охраняемые залы. Свои тронные залы и темницы.
Весна была отвратительной и чарующей. Она была устрашающей, отталкивающей, ненавистной, вдохновляющей и манящей. Уход был бы облегчением — и это разрушило бы меня, потому что я не могла забрать всех, кого хотела, с собой.
— Ты выглядишь как печально известная лесная нимфа, — пошутил он сзади, его тенор ослабил мою хватку на выступе.
— Большое спасибо, — сказала я с сухим смешком, вглядываясь в перспективу.
Элиот подошел и задержался рядом со мной с лютней, перекинутой через одно плечо. Он никогда раньше не был в моих покоях. Я позвала его, что было еще одним смелым шагом с моей стороны. Не то чтобы меня это волновало.
Мы уставились вперед. Заготовки карнавала, с его факелами, лентами и павильонами, прорастали с холмов. Причудливые формы палаток — некоторые статуарные, другие широкие — выглядели так, словно они были сотканы из фейского гламура. Гораздо позже пламя будет пульсировать, освещая площадку. Барабаны будут колотить, петарды будут лопаться, и запреты будут бежать от гуляк. Так много вещей должно было произойти там, во время света и тьмы.
С годами мы с Элиотом вместе наслаждались фестивалем Ночи Жаворонка. Ранние закатные мероприятия, по крайней мере.
Как менестрель, он играл в этом постоянную роль. Длительный перерыв в его выступлении и огромная толпа тел позволяли нам проводить несколько часов бок о бок, наслаждаясь зрелищами без того, чтобы кто-то нас допрашивал. В какой-то момент мы находили тайную возможность держаться за руки, мои гладкие пальцы сплетались с его мозолистыми.
У Элиота всегда была возможность остаться после наступления темноты, но хотя он был любопытен, он никогда этого не делал. Он оставался на моей стороне и провожал меня обратно к руинам, где мы расставались.
Мои глаза наполнились слезами. Множество невысказанных слов фильтровались через тишину.
Я потеряла тебя? Ты выскользнул сквозь мои пальцы?
— Элиот, — сказала я, всхлип сорвался с моих губ.
— Бриар, — отозвался он.
Мы схватили друг друга. Его сильные руки обвились вокруг меня, и я схватила его в ответ. Он тер мою спину, а я расчесывала его волны.
— Прости меня, — прошептала я. — Есть так много, что сказать.
— Я чувствую то же самое, — ответил он. — Мне тоже жаль — за все.
— Я скучала по тебе. Я так сильно скучала по тебе.
— И я скучал по тебе. — Он сжал меня крепче. — Мне было больно, и это не прошло, но я ранил тебя тоже. Я был мудаком, когда ты нуждалась во мне больше всего, и поэтому я прошу прощения. Может, теперь все по-другому между нами, но ты значишь для меня все. Ты значишь, Бриар.
— Я люблю его, и ты любишь его, но это не значит, что мы разлюбили друг друга. Дружбы на века могут пережить этот шторм дерьма. То, что я сказал, имеет смысл? Потому что обнимать тебя с этой лютней у меня на спине неудобно. Я не могу говорить ясно.
— Возможно, через минуту ты привыкнешь к этому, — прохрипела я. — Элиот?
— Хм?
— Ты помнишь, когда нам было четырнадцать? Ту песню, которую мы написали?
— Лошадиное королевство? — Он застонал. — Дерьмо, это было ужасно. Твои тексты.
— Я знаю, — всхлипнула я у него на плече. — Я не сказала тогда, но спасибо, что использовал их.
Он замолчал на мгновение.
— У меня все еще есть эта песня.
Я отстранилась.
— У тебя есть?
— За кого ты меня принимаешь? — отчитал Элиот, вытирая большие пальцы под моими
