встала, с моей промокшей одежды все еще капала вода. Покалывание в моих конечностях переросло в глубокий гул по всему телу, и я обнаружила, что его присутствие — его внимание — успокаивает пульсацию в моей крови. Словно его яд чувствовал присутствие своего хозяина.
— Так сильно хочешь увидеть мои шрамы? — спросила я, пока мои пальцы тянулись к застежке порванной столы. — Что ты дашь мне взамен?
Он поднял бровь:
— Дерзко. Все еще торгуешься с демоном, будучи полуутопленной и дрожащей.
— Выживание. — Это было все, что я сказала, но он понял.
— И о чем же ты меня попросишь?
Я на мгновение задумалась, а затем улыбнулась с большей уверенностью, чем чувствовала. Никогда не позволяй им видеть твою слабость.
— Правду. Что-то, чего ты никогда не рассказывал ни одной живой душе.
— Высокая цена. — Но он выглядел заинтригованным. — Но какой муж откажет своей невесте? Хорошо, покажи мне свои шрамы, а я покажу тебе свои.
Дрожащими пальцами я расстегнула застежку. Мокрая ткань соскользнула с моих плеч, с влажным шлепком упав на поверхность источника. Все его глаза замерли, сфокусировавшись на мне. Его твердые когти прижались к моей спине, когда он потянул меня вперед, между своими погруженными в воду ногами.
Его руки потянулись ко мне, очерчивая многочисленные порезы на моих предплечьях и один особенно крупный ожог рядом с пупком. Его ладони были огромными, а пальцы расставлялись так широко, что могли накрыть весь мой живот, но он двигал ими мягко: черная кожа, переходящая в длинные ногти, скользила по мне, как кисть художника по холсту. Я не испытывала такого нежного прикосновения с самого детства — когда меня еще лелеяли и любили.
— И твой бывший муж сделал с тобой все это? Он воистину был мастером жестокости. — Он произнес это без всякого выражения, как еще одно наблюдение.
— Он… и его люди. — Произнося это, я почувствовала едва заметную заминку в движении его руки.
— Он позволял кому-то еще прикасаться к тому, что принадлежало ему? — Впервые я увидела на его лице отвращение. — Люди поистине так глупы. Я не допущу подобного кощунства.
— Собственник, — пробормотала я, хотя его слова вызвали во мне неожиданный трепет.
— Когда я заявляю на что-то права, я это храню. — Его пальцы провели по моей ключице. — Без чужих меток. Под защитой.
На моей коже выступили мурашки, когда его пальцы продолжили свое исследование, их размер был очевиден в сравнении с различными частями моего тела. Почему это возбуждало меня? Потому что я знала, как легко он уничтожит римлян. В этом и была причина… и ни в чем другом.
— А как же моя правда? — спросила я, хотя от его прикосновений у меня перехватило дыхание.
Его рука замерла, все его глаза сфокусировались на моих. Долгое мгновение казалось, что он раздумывает, стоит ли вообще отвечать.
— Я не всегда был привязан к этим лесам, — наконец сказал он, его голос звучал тише, чем я когда-либо слышала. — До проклятия я сам выбирал себе добычу. Я решал, когда охотиться, когда покорять, когда убивать, а когда щадить. Трансформация… она отняла это у меня.
Я изучала его лицо, видя нечто почти уязвимое в том, как его дополнительные глаза прекратили свое постоянное движение.
— Что ты имеешь в виду?
— Этот голод на самом деле не мой. Он принадлежит проклятию, заставляет меня питаться независимо от того, желаю я этого или нет. Три столетия я был немногим больше, чем ловушкой, расставленной древней магией, захватывающей все, что забредает в мои владения, в этот лес. — Его когти прочертили нежную дорожку вдоль моих ребер. — Но ты… впервые за триста лет я захотел чего-то большего, чем просто пропитание. Я смог противостоять голоду.
Это признание поразило меня неожиданно. Я предполагала, что он был просто хищником, следующим своей природе, но это… это говорило о существе, порабощенном силами, которые оно не могло контролировать.
— Значит, у великого Пожирателя есть желания помимо голода? — прошептала я. — Как неожиданно… по-человечески с твоей стороны.
Его смех был горьким.
— Выходит, что так. Ты пробудила во мне ту часть, которую я считал давно поглощенной пустотой внутри меня.
Его пальцы скользнули выше и поверх выпуклости моей груди. Я могла бы принять это за то же самое бесстрастное прикосновение, что и раньше, если бы он не обвел подушечкой большого пальца вокруг моего соска, пока тот не затвердел. Эта слишком широкая ухмылка вернулась на его лицо.
— Твое тело все еще распознает удовольствие, маленький человек. Это…
— У меня есть имя, знаешь ли, — прервала я его.
Его рука замерла, все его глаза сфокусировались на моих.
— Да, имя, данное тебе теми человеческими захватчиками. Теми, кто осквернил эти земли и осквернил тебя. Разве ты не предпочла бы имя, которое отзывается мудростью твоих предков, которое резонирует с душой этой земли?
Я застыла в его хватке.
— Откуда ты знаешь, что моя мать была бритон?
Он намотал прядь моих серебристых волос на палец, скользя вверх, пока я не почувствовала, как его когти поглаживают мой затылок. Затем резким рывком он притянул меня к своей груди; его щека коснулась моей, и я почувствовала, как его губы задели ушную раковину.
— Я чувствую в тебе ее вкус, ее запах. Они пытались выжечь это из тебя, но твоя кровь пахнет покрытыми мхом лесами и распускающимися в ночи цветами. Ты пахнешь этими лесами, дремлющей древностью, ожидающей момента, чтобы восстать вновь.
Его язык скользнул по моей челюсти, и я задрожала, когда он растопырил пальцы на моей пояснице, прижимая меня ближе к себе. Когда мое обнаженное лоно столкнулось с ним, не осталось никаких сомнений, что я пробудила в нем нечто, и это нечто казалось твердым и пугающе большим.
— Я дам тебе один последний шанс. Ты видела, кто я на самом деле, и выжила. Никогда прежде я не позволял добыче покинуть эту рощу живой, но ты… интригуешь меня. Скажи, что хочешь сбежать, и я позволю тебе это.
Его хватка не ослабла.
— Но если ты все еще жаждешь той мести, что горит в твоем сердце так ярко, что выжгла мой яд, то пришло время проверить, насколько ты на самом деле храбра.
Он опустил голову, и этот невероятно длинный язык обвился вокруг моей груди; его жар был резким контрастом с холодными руками, и я задрожала. Это напомнило мне о боли и раскаленном железе. Он отстранился, а затем подул на мокрую кожу, и этого холодного ощущения оказалось достаточно, чтобы заставить ее сжаться, и у меня вырвался тихий стон.
— Знай,
