нынче. Ну, раз уж с порога не стал рубиться, заходи, гостем будешь. Испытаю я тебя.
Она повернулась и скрылась в темноте сеней. Я, подавив вздох облегчения, сделал жест своим оставшимся воинам оставаться на месте и шагнул за ней.
Внутри избушка оказалась на удивление просторной и… чистой. Пахло сушеными травами, грибами и дымом. Яга уселась на лавку у печи и жестом указала мне на другую.
— Задачка тебе первая, Иван-княжич, — сказала она, и в ее глазах заплясали огоньки. — Что на свете всех милее, всех дороже и всех нужнее?
Я замер. В голове пронеслись мысли о власти, о богатстве, о Марье… Но я вспомнил, что имею дело не с придворным, а с силой природы.
— Это солнце, Бабушка, — ответил я, и в голосе моем прозвучала неподдельная уверенность. — Без него нет жизни, нет тепла, нет роста.
Старуха хмыкнула, будто ожидала иного ответа, но кивнула.
— Ладно. Прошел. Вторая задачка: что быстрее всего на свете?
На этот раз я ответил не задумываясь, вспомнив бегство своих воинов.
— Мысль, Бабушка. Она мгновенно переносит тебя за тридевять земель.
— Умно, — буркнула она. — И последнее: что на свете всех жирнее?
Я вспомнил тучные земли, которые мы с отцом хотели присоединить к своим владениям.
— Земля-матушка, — сказал я. — Она всех кормит и поит.
Баба Яга смотрела на меня еще несколько мгновений, а потом ее лицо расплылось в беззубой ухмылке.
— Прошел испытания, княжич. Не зря, видать, к старой Яге пожаловал. Ладно. Слушай же.
Она наклонилась ко мне, и ее шепот показался мне шипением самой древней змеи.
— Замок Кощея Бессмертного лежит далеко. Очень далеко. За горами высокими, за лесами дремучими, за морями-океанами. На самой границе мира, где тень от вечности падает. Дорогу туда знают только ветры да звезды, да я, старуха.
Сердце мое упало. Моря? Океаны? Это были месяцы пути!
— Но… — прошептал я, чувствуя, как надежда тает.
— Но сила его, его бессмертие, — продолжила она, сверля меня взглядом, — Не в нем самом. Она спрятана в игле.
— В игле? — не удержался я.
— Да. В игле, — повторила она с насмешкой. — А игла та — в яйце. Яйцо — в утке. Утка — в зайце. Заяц — в железном сундуке. А сундук тот закопан под самым старым дубом на острове Буяне, что посреди океана. Сломай иглу — и могущество Кощеево иссякнет. Станет он смертным, как и все.
Она откинулась на спинку лавки, словно истощенная сказанным.
— Вот. Ведаешь теперь его тайну. А дорогу через океан ищи сам. Моя помощь на этом кончается. Ступай.
Я поднялся, голова шла кругом от услышанного. Игла. Яйцо. Утка… Это звучало как бред, как насмешка. Но в тоне старухи не было и тени лжи. Поблагодарив ее еще раз коротким кивком, я вышел из избушки. Дверь захлопнулась сама собой.
Глава 13
Марья
После того разговора в беседке, после его вопроса о Ване, я несколько дней не подходила к Казимиру. Не то чтобы я дулась — я просто переваривала. Стыд за свою наивность смешивался с обидой на его колкости и странным, щемящим чувством, которое я боялась назвать. Я видела его за завтраком — он был холоден и молчалив, как айсберг, и я не решалась нарушить эту гробовую тишину.
Но обида, как и всё в этом замке, оказалась недолговечной. Она испарилась, уступив место привычной тоске по общению и упрямому желанию докопаться до сути этого невыносимого, замкнутого мужчины. И я снова пошла в атаку.
Я стала приставать к нему. Бесстыдно и нагло. Если он шел в библиотеку, я через пять минут оказывалась там же и «случайно» искала книгу на соседней полке. Если он проверял дозоры в восточном крыле, я тут же вспоминала, что хотела посмотреть на витражи именно в той галерее. Я болтала без умолку, даже когда он демонстративно читал или делал вид, что не слышит.
В тот раз я умудрилась поймать его в длинном коридоре, ведущем в оружейную. Он пытался пройти мимо, как будто меня не существует, но я встала у него на пути.
— Скучаешь по отцу? — спросил он вдруг, остановившись. В его голосе не было ни капли участия. Это был холодный, отточенный клинок, предназначенный лишь для одного — чтобы я, наконец, заткнулась и ушла.
Обычно такие уколы заставляли меня съеживаться. Но в тот день что-то щелкнуло. Вместо того чтобы обиженно замолчать или огрызнуться, я посмотрела ему прямо в его серебряные глаза и ответила с самой светлой, беззаботной улыбкой, какую только смогла изобразить.
— Иногда. А ты видел те цветы в саду, что вчера распустились? Возле фонтана? Такие синие, с жемчужным отливом! Я таких никогда не видела! Интересно, как они называются?
Он замер. На его идеально бесстрастном лице на мгновение промелькнуло неподдельное, почти комическое изумление. Он явно ожидал чего угодно — слез, вспышки гнева, ледяного молчания, — но не этого дурацкого, солнечного лепета о цветах.
Он медленно, с театральным трагизмом, закатил глаза к сводам потолка, как бы взывая к небесам о терпении. Потом, не сказав ни слова, резко развернулся и зашагал прочь, плащ развевался за ним как черное знамя капитуляции.
Я стояла и смотрела ему вслед, и по моему лицу расползалась самая настоящая, безудержная дурацкая улыбка. Сердце колотилось от восторга.
Ура! Победа! Пусть маленькая, пусть смешная, но моя! Я не дала ему оттолкнуть себя. Я пробила его броню не силой или магией, а этой беззащитной, навязчивой глупостью. И он отступил. Впервые он не нашел, что ответить. Он просто... сбежал.
И в этот момент я поняла, что нашла свое самое мощное оружие против его вечной, леденящей серьезности. И я собиралась пользоваться им безжалостно.
В тот день я уже строила планы, как бы «случайно» столкнуться с Казимиром в библиотеке. Придумала даже предлог — спросить о свойствах лунного камня, из которого была сделана рама Взгляда. Я уже представляла, как подойду к нему с самым невинным видом, но он опередил меня.
Он ждал у высокого арочного окна в галерее, выходящего в Сад Предела. Его темный силуэт четко вырисовывался на фоне переливчатых красок заката. Поза его была непривычно расслабленной — он не стоял по стойке «смирно», как изваяние
