уйду. Спи.
Егор слабо, почти незаметно улыбается краешком разбитых губ, закрывает глаза и проваливается в целительный сон. А я остаюсь сидеть рядом, чувствуя, как его тепло перетекает ко мне, и понимаю, что эта ночь изменила нас обоих навсегда.
Глава 12
Глава 12
Следующие две недели сливаются для меня в один бесконечный, пульсирующий калейдоскоп, раскрашенный запахом йода, звуком шагов по линолеуму и его взглядами.
Егора переводят из реанимации в отдельную палату в травматологии.
Кризис миновал.
Желто-багровые гематомы на его лице постепенно цветут зеленью, швы на виске затягиваются, а переломанные ребра заставляют его глухо рычать при каждом неловком движении.
Он слаб, он прикован к постели сложной системой вытяжения для сломанной руки, но в нем с каждым днем просыпается та самая мужская энергия, которая сводила меня с ума.
Только теперь эта энергия направлена не против меня.
Егор становится невыносимым пациентом для всех, кроме меня.
Когда дежурит другая смена, он рычит на медсестер, отказывается пить таблетки и требует позвать «Букачеву».
Я вхожу в его палату с подносом медикаментов, и мое сердце каждый раз сбивается с ритма.
— Наконец-то, — выдыхает он, и его лицо мгновенно светлеет.
Голубые глаза теплеют, в них появляется то самое выражение, от которого у меня подкашиваются ноги.
— Я думал, эти садистки с третьего поста меня замучают.
— Не прибедняйтесь, Егор Дмитриевич, — я стараюсь говорить строгим профессиональным тоном, но мои губы сами собой растягиваются в улыбке. — Девочки жалуются, что вы их не слушаетесь.
— Только потому, что они не ты, — парирует он, внимательно следя за каждым моим движением.
Наши отношения превращаются в странный, завораживающий танец.
Мы не говорим о том, что произошло в реанимации. Но каждое наше прикосновение искрит.
Я помогаю ему мыть голову прямо в постели, установив специальный надувной тазик.
Мои пальцы вспенивают шампунь в его густых, жестких волосах, массируют кожу головы.
Он прикрывает глаза и издает низкий, горловой стон удовольствия, от которого у меня по спине бежит горячая дрожь.
А когда я наклоняюсь, чтобы смыть пену теплой водой из кувшина, он вдруг поднимает здоровую руку и осторожно, почти невесомо, касается моего бедра.
Просто кладет ладонь поверх плотной ткани хирургического костюма.
Это не пошлый жест. Это жест собственника. Жест человека, который якорем цепляется за свою гавань.
Я замираю, боясь спугнуть этот момент, и краем глаза вижу, как он смотрит на мои полные бедра, на талию, на лицо — и в его глазах нет ни капли прежней насмешки.
Только обжигающий, голодный мужской интерес.
Впервые в жизни под взглядом красивого мужчины я чувствую себя не неуклюжей пышкой, а прекрасной и желанной женщиной.
В отделении, конечно же, все замечают. Больничное сарафанное радио работает быстрее интернета.
В ординаторской девочки добродушно шушукаются.
— Марин, ну ты даешь! — толкает меня в бок операционная сестра Света, наливая кофе. — Спасатель твой только что не воет, когда у тебя выходной. Смотрит на тебя так, словно ты из золота отлита.
А суровая старшая медсестра Анна Марковна, которая обычно гоняет нас в хвост и в гриву, вчера вечером подошла, поправила мне воротничок и негромко сказала:
— Ты, Букачева, девочка умная. И душа у тебя золотая. Держись за него. Мужик правильный оказался, хоть и дурной был поначалу. Смерть-то, она быстро шелуху сбивает. Светиться ты начала, Мариночка. Тебе идет.
Я действительно свечусь. У меня за спиной словно вырастают крылья. Я летаю по коридорам, забыв про усталость, про стертые ноги, про две смены подряд.
Но жизнь не бывает идеальной сказкой. И реальность врывается в нашу уютную палату в четверг, ровно в час дня, громким цоканьем шпилек.
В палату влетает Кристина.
Она выглядит так, словно сошла с обложки модного журнала: новое белоснежное пальто, красивая укладка, солнцезащитные очки в пол-лица, которые она раздраженно сдвигает на макушку.
Воздух в палате мгновенно отравляется тяжелым удушливым ароматом ее парфюма.
В этот момент я как раз меняю Егору повязку на груди.
Мы сидим близко друг к другу. Мы смеемся.
Я держу в руках пинцет с марлевым тампоном, а он легонько сжимает мое запястье, рассказывая какую-то дурацкую историю со сборов.
При виде Кристины Егор мгновенно каменеет. Улыбка стирается с его лица, глаза стекленеют, возвращаясь к своему ледяному, непроницаемому состоянию.
Я инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.
— Фу, ну и вонь тут, — Кристина брезгливо морщит свой носик, брезгливо оглядывая палату. — Хлорка и какие-то тряпки. Егор, я не поняла юмора! Почему охрана внизу отказалась меня пускать? Какой еще аннулированный пропуск?! Мне пришлось звонить папе, чтобы он поднял на уши главврача!
Она проходит
