я могу выражать свое мнение по поводу одежды… в некоторые дни.
Я знал, что на самом деле она говорит о том, что намерена сама выбирать себе одежду в те дни, когда ее контролируют остальные, и я знал, что должен был возразить, но в этот момент мне казалось, что мир рушится, и я знал, что остальным на самом деле плевать на эти вещи. Киан и Блейк были настолько ослеплены ею, что могли бы проголосовать вместе с ней против меня, и тогда я даже не смог бы одевать ее в свои дни.
Это было совершенно немыслимо, поэтому я просто коротко кивнул, что было настолько близко к согласию с идеей играть с правилами, насколько это было возможно.
Больше ни у кого не было поводов для возражений, поэтому я перевернул страницу в своем блокноте и аккуратно выписал измененные правила.
Мы все принадлежим исключительно друг другу.
Татум предоставляется два часа свободного времени для занятий в библиотеке каждый будний день.
У Татум есть только один друг, по отношению к которому мы не можем быть мудаками.
Раз в неделю мы все едим пиццу на ужин без столовых приборов.
Татум может сама выбрать себе место в классе.
Татум будет спать в постели Ночного Стража каждую ночь по очереди, и они будут иметь приоритет над ней в течение 24 часов (с 18:00 до 18:00 утра).
Татум будет готовить нам завтрак по утрам.
Татум наденет одежду, выбранную для нее Ночным Стражем, который распоряжается ею в этот день.
Татум будет делать то, что мы говорим, без жалоб, если это не противоречит ни одному из вышеперечисленных правил.
— Правила действительно нужны вообще? — Спросил Блейк, когда я подтолкнул их к нему для подписи.
— Просто подпиши их, и давай закончим эту гребаную встречу, — рявкнул я, поднимаясь на ноги.
Киан пошутил насчет того, что я не снимаю трусики, и я зарычав на него, повернулся и зашагал прочь. Я чувствовал на себе их взгляды, когда уходил, но мне было все равно. Мы обговорили все, что нам нужно было обсудить.
— Просто оставьте правила для меня на столе, как только вы все их подпишете, — скомандовал я, направляясь к двери и засовывая ноги в кроссовки. — Я заламинирую их, как только вернусь домой.
Я вышел на холод, когда Киан начал смеяться, гнев в моих венах накалился до такой степени, что мне либо нужно было найти ему выход, либо я затею чертову драку со всеми ними, а мне это дерьмо прямо сейчас было не нужно. Мне нужно было успокоиться. Мне нужно было проветрить голову и найти способ остановить бешеное биение своего сердца.
Я также точно знал, для чего все это было задумано. Не то чтобы я хотел думать об этом слишком много. Но правила, которые держали меня подальше от Татум, только что были окончательно изменены, и я не мог игнорировать это. Вопрос был в том, воспользуюсь ли я этим преимуществом?
Очевидно, я хотел. Нет, к черту это, я не хотел этого. Я жаждал этого, мне было это чертовски необходимо. Моя одержимость ею становилась только сильнее, и я чувствовал, что уже слишком долго отказывал себе в ней. Но я также знал, что я был ядом. Чем ближе она становилась ко мне, тем глубже я проникал в ее тело и заражал ее душу. И даже я знал, что это было бы самым эгоистичным поступком, который я когда-либо совершал.
Я зашагал по дорожке к Эш-Чемберс и с рычанием разочарования вошел внутрь, направляясь к роялю. Мне нужно было раствориться в движении пальцев по клавишам и утопить это разочарование в музыке.
Я включил приглушенный свет, войдя в холодную комнату, где рояль ждал меня в тени, как постоянный и стойкий старый друг, с нетерпением ожидающий моего возвращения.
Было что-то бесспорно комфортное в этом огромном инструменте, в осознании того, что практически не было шансов, что кто-то сдвинет его с этого точного места, пока меня не будет. Мне следовало бы быть выше таких маленьких удобств, но я не мог отрицать, что стал слишком полагаться на предсказуемость подобных вещей. Пребывание здесь, в этой школе, было подобно бальзаму для моей блуждающей души. Мне не хотелось признаваться, что мне нравятся такие понятия, как ощущение себя где-то как дома, но я смирилась с тем, что именно это я чувствовал в «Еверлейк Преп». Выпускной для меня будет ужасным. Хотя, я предполагаю, для начала нужно еще продержаться так долго, прежде чем беспокоиться об этом. У меня уже было тринадцать различных планов относительно того, чем мы будем заниматься впятером, когда покинем эту школу, я просто еще не был готов выбрать один.
Я глубоко вздохнул, положив пальцы на клавиши, закрыл глаза, пытаясь отогнать часть кружащихся в голове мыслей, и начал играть.
Я начал с «Nocturne in A Minor by Chad Lawson», музыка лилась из моей души, а концентрация, необходимая для ее создания, заставляла мои кости гудеть от всего того, что я изо всех сил пытался выразить словами или справиться с тем, что другим людям, казалось, было чертовски легко.
Одна песня перетекала в другую и еще в одну, пока мои пальцы танцевали по клавишам все быстрее и быстрее, и я постепенно начал расслабляться.
Я почувствовал слабый порыв ветра у себя на затылке, когда открылась дверь, но не обернулся. Было всего несколько человек, которые были достаточно глупы, чтобы прервать меня здесь, и только один, кто, как я мог себе представить, мог захотеть этого. Хотя я так и не понял, почему она прилагала для меня столько усилий.
Я не останавливался, продолжая играть «Nuvole bianche by Ludovico Einaudi», хотя чувствовал на себе ее взгляд, подобный пламени, оставляющему следы на моей коже, клеймя меня необратимым, необъяснимым и вызывающим сильное привыкание способом.
Дверь снова закрылась, но я знал, что ушла не она. Я чувствовал ее присутствие в комнате так же остро, как если бы ее руки касались моей кожи.
Я никак не отреагировал на ее появление, пока не доиграл пьесу, и потянулся, чтобы перелистать свои ноты, хотя это было больше для того, чтобы чем-то заняться, чем для того, чтобы увидеть ноты, разложенные на бумаге. После того, как я доводил произведение до совершенства, мне редко приходилось обращаться к листам, чтобы исполнить его. Я просто знал это лучше, чем сам себя. Я чувствовал, как оно живет во мне, ожидая своего шанса вырваться на свободу
