наше дело думать. Делаем, что велено, получаем плату.
– Да я бы её бесплатно поразвлекал…
Ещё один голос, более низкий, с угрозой:
– Попробуй, и госпожа снимет с тебя кожу. Она хочет её целой.
Смех стих, сменившись недовольным ворчанием.
Я попыталась пошевелиться, дёрнуться, но тело не слушалось. Голова кружилась, мысли путались, словно кто-то залил мой мозг патокой. Руки были свободны, я не чувствовала кандалов, но левое запястье горело. Там, где была метка Оберона, кожа пылала так, словно её прижгли раскалённым железом.
Что-то холодное и тяжёлое сдавливало запястье.
Нет.
Я попыталась нащупать внутри себя ту золотую нить – связь, что пульсировала между мной и Обероном, что заставляла моё сердце биться в унисон с его. Но там была только пустота. Зияющая, ледяная, неправильная.
Паника вспыхнула где-то глубоко в груди, но я задавила её. Не сейчас. Думай, Кейт. Думай.
Мы шли долго по лабиринту коридоров, спускались по лестницам. Воздух становился холоднее, более влажным, пропитанным запахом плесени и гнили. Где-то капала вода, размеренно и монотонно. Доносились далёкие стоны, человеческие или нет, понять было невозможно.
Тюрьма или подземелье.
Наконец шаги замедлились. Скрежет металла – ключ в замке, решётка, открывающаяся со скрипом.
– Бросайте её, – приказал один из голосов.
Руки, державшие меня, разжались, и меня швырнули вперёд.
Я упала жёстко и неуклюже. Колени пронзила боль, ладони впечатались в неровный, влажный пол, и что-то острое оцарапало кожу. Из горла вырвался сдавленный стон.
– Жалкая, – фыркнул тот же голос. – Даже на ногах не держится.
– Может, всё же развлечёмся, пока госпожа не пришла? – Другой голос, более молодой, с похотливыми нотками. – Смертная всё равно никому не расскажет. Госпожа не узнает…
– Заткнись, придурок. Приказ был ясен, её не трогать. Пока госпожа сама не решит, что с ней делать. Хочешь, чтобы она сняла с тебя шкуру заживо? Я видел, как она это делает.
Недовольное ворчание, потом тишина.
Я слышала, как они отходят, их шаги удаляются. Решётка захлопнулась, а потом тишина.
Я лежала на полу, тяжело дыша сквозь грубую ткань мешка, пытаясь собрать мысли. Голова всё ещё кружилась, но туман постепенно рассеивался. Боль в виске пульсировала, но я могла думать. Могла двигаться.
Мешок… Сначала – мешок.
Я попыталась поднять руки к голове, но левая рука вспыхнула болью. Железный браслет впился в кожу, и я почувствовала, как что-то тёплое стекает по ладони. Я сжала зубы и, игнорируя боль, нащупала край мешка.
Грубая верёвка стягивала его у основания шеи. Я попыталась развязать узел, но пальцы дрожали, не слушались. Узел был тугим, затянутым до предела.
– Чёрт, – выдохнула я сквозь ткань. Голос прозвучал хрипло, горло саднило.
Я дёрнула сильнее, ногти впились в верёвку, царапая кожу. Наконец узел поддался. Я сдернула мешок с головы и жадно вдохнула.
Воздух был холодным, влажным, но свежим. Я закашлялась, пытаясь прочистить лёгкие, и наконец открыла глаза.
Камера была небольшой, может, три на четыре метра. Стены из тёмного камня, покрытые влагой и мхом. Неровный пол, холодный, с трещинами. В углу ржавая решётка, за которой виднелся узкий коридор. И свет…
Не полная темнота. По стенам, в трещинах камня, росли бледно-зелёные грибы, светящиеся тусклым, призрачным светом. Они отбрасывали длинные тени, делая камеру ещё более зловещей, но, по крайней мере, я могла видеть.
Я попыталась встать, оперлась ладонями о пол и с трудом поднялась на колени. Голова закружилась, перед глазами вспыхнули искры, но я сжала зубы и заставила себя подняться. Сначала на одно колено, потом на ноги.
Стой… Дыши… Ты справишься.
Я посмотрела на своё левое запястье. Его обвивал тонкий, но прочный железный браслет с вырезанными рунами. Под ним кожа была красной, воспалённой, и там, где метка Оберона когда-то пульсировала золотым светом, теперь было только мёртвое пятно. Никакого тепла. Никакой связи.
Конечно – то, что причиняет вред фейри, железо, естественно блокирует магию. Проще и эффективнее средства не найти. Горький смешок прорвал удушающую тишину, но вместе с ним вспыхнула и ярость – горячая, яркая, ядовитая.
Я подошла к решётке и вцепилась в холодные прутья, словно они могли удержать меня от падения в бездну. Металл обжёг ладони ледяным укусом.
– Эй! – Голос вырвался из горла осколком разбитого стекла, хриплым и режущим. – ЭЙ! Вы, ублюдки! Вернитесь сюда!
Эхо подхватило мой крик, швырнуло его об каменные стены и вернуло искажённым призраком – словно сама темница надо мной издевалась.
Я рванула решётку изо всех сил. Металл протяжно взвыл, но остался неподвижен, как надгробие.
– ВЕРНИТЕСЬ! – Ярость вспыхнула в груди белым пламенем, выжигая страх дотла. – Вы совершаете чёртову ошибку! Оберон найдёт меня! Он найдёт меня, и тогда он превратит ваши кости в пыль!
Сначала плотная, давящая тишина, а потом раздался далёкий смех, насмешливый и равнодушный.
– Кричи, смертная! Здесь тебя никто не услышит!
Ярость накрыла волной. Я снова дёрнула решётку, затем ударила по ней ладонью – раз, другой. Боль пронзила запястье, но я не остановилась.
– Я не жалкая смертная, вы, тупые уроды! – выкрикнула я. – Я Видящая! Я взламывала системы, которые считались неприступными! Выжила в мире, где за мной охотилась мафия! Я украла артефакты из-под носа фейри-полиции! И когда я выберусь отсюда – а я выберусь – я лично прослежу, чтобы вы сдохли в агонии!
Смех оборвался. Тишина сгустилась, стала тяжёлой.
Потом раздались шаги. Медленные, размеренные, приближающиеся.
Я отступила от решётки, сжала кулаки. Пальцы побелели. Если он войдёт – я вцеплюсь ему в горло зубами. Пусть я без оружия, пусть тело дрожит от усталости и боли, но я не стану покорной овцой перед волком.
Фигура выступила из тени коридора – высокая, с широкими плечами, как дверной проём. Тёмный плащ скрывал очертания, но голос я узнала – тот самый, что издевался надо мной, пока меня тащили по этим проклятым коридорам. В зеленоватом свете грибов его лицо казалось вырубленным из грубого камня – широкий нос, маленькие глазки, утонувшие в складках плоти, полные злобы, что тлела, как угли.
– Ты много лаешь, смертная, – процедил он сквозь зубы, и усмешка исказила его рот. – Видящая? Украла артефакты? – Смех вырвался из его горла, хриплый и мокрый. – И где они теперь? А где ты? В клетке, как паршивая крыса, что попалась в капкан.
Я выпрямилась, подняла подбородок. Встретила его взгляд прямо.
– А ты – жалкий пёс, который прячется за
